ФЕДЕРАЛЬНОЕ ГОСУДАРСТВЕННОЕ ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ

ВЫСШЕГО ПРОФЕССИОНАЛЬНОГО ОБРАЗОВАНИЯ

«ВОЛГОГРАДСКАЯ АКАДЕМИЯ ГОСУДАРСТВЕННОЙ СЛУЖБЫ»

 

 

 

 

 

 

 

А.Н. Буров        Д.А. Дильман            П.В. Смолянский

 

 

 

ВЛАСТЬ И ОБЩЕСТВО: УСПЕШНОСТЬ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ВЛАСТНЫХ СТРУКТУР В ГЛАЗАХ ЖИТЕЛЕЙ РЕГИОНА

 

 

 

Монография

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Волгоград 2006

 

 

Научный редактор:   доктор философских наук, профессор Б.А. Навроцкий        

 

Рецензенты:              доктор философских наук, профессор А.Т. Горяев

                                 доктор исторических наук, профессор Е.Г. Олейникова

                                 кандидат экономических наук, доцент А.А. Землянский

                                     

 

 

 

 

 

Буров, А.Н., Дильман, Д.А. Смолянский П.В.

         Власть и общество: успешность деятельности властных структур в глазах жителей региона [Текст]: монография / А.Н. Буров, Д.А. Дильман, П.В. Смолянский. – Волгоград: ФГОУ ВПО «Волгоградская академия государственной службы», 2006.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 
 
 

 


Содержание

 

 

Введение

 

………

 

4

 

Глава 1. Организационный успех в предметном поле социологии управления

 

 

………

 

 

8

 

§ 1. Понятие успеха в социальных науках

………

8

 

§ 2. Историко-логический подход к организационному успеху

………

32

 

§ 3. Парадигмальный подход к организационному успеху

………

45

 

 

 

 

 

Глава 2. Конструктивистская парадигма и исследовательские методы изучения успеха

 

 

………

 

 

59

 

§ 1. Конструктивистская парадигма исследования организационного успеха

 

………

 

59

 

§ 2. Проблема исследовательского метода в изучении организационного успеха

 

………

 

70

 

§ 3. Исследование организационного успеха: интеграция количественных и качественных методов

 

………

 

96

 

 

 

 

 

Глава 3. Успешность деятельности органов власти в представлениях жителей региона: опыт эмпирического анализа

 

 

………

 

 

120

 

§ 1. Власть как социальный институт: проблемы эффективности, ответственности, доверия

 

………

 

120

 

§ 2. Исследовательская стратегия и результаты качественного исследования успешности деятельности региональных органов власти

 

 

………

 

 

154

 

§ 3. Успешность деятельности региональных органов власти в общественном мнении

 

………

 

179

 

 

 

 

 

Заключение

 

………

 

202

 

Список литературы

 

………

 

206

 

Приложения

 

……….

 

223

 

 

 

-4-

Введение

 

Реформирование российской государственности актуализирует проблему формирования адекватной современным задачам и требованиям модели государственного управления. Одним из обязательных атрибутов такой модели должны стать механизмы оценки результатов и последствий принимаемых управленческих решений, призванные обеспечить повышение управляемости и эффективности деятельности органов власти. Сегодня создание таких механизмов является непременным условием повышения мировой конкурентоспособности и ускорения социально-экономического развития страны. Пока же по целому ряду показателей эффективности государственного управления и качества публичных услуг Российская Федерация уступает не только развитым странам, но и большинству стран Восточной Европы, а по качеству государственных институтов находится лишь в восьмом десятке стран мира.

Понимание злободневности этой проблемы нашло отражение в Концепции административной реформы в Российской Федерации, предусматривающей разработку и внедрение в деятельность исполнительных орга-

-5-

 

нов власти таких процедур, как управление по результатам, внутренний аудит эффективности деятельности структурных подразделений и должностных лиц, аутсорсинг административно-управленческих процессов.

В качестве одного из наиболее значимых направлений реформы рассматривается и повышение прозрачности деятельности органов власти, развитие форм участия гражданского общества в разработке и принятии решений. По данным международных исследований, по индексу непрозрачности исполнительной власти Российская Федерация занимает 40 место среди 48 крупнейших держав. Низкая эффективность государственной власти, коррумпированность государственного аппарата, невысокий уровень доверия граждан к государственным институтам, государственным и муниципальным служащим – далеко не полный перечень препятствий на пути модернизации деятельности органов власти современной России.

В этих условиях особую актуальность приобретают проблемы обеспечения открытости властных институтов, налаживания конструктивного диалога чиновников и общества, преодоления взаимного отчуждения власти и общества. Сегодня достаточно очевидно – без учета особенностей восприятия гражданами деятельности органов государственной власти и местного самоуправления, без признания со стороны чиновников необходимости корректировки принимаемых решений в зависимости от реакции на них общества, – любые программы совершенствования государственного управления обречены на провал.

 

-6-

Необходимость исследования социологического содержания категории «успешность деятельности органов власти» обусловлена потребностью общества в преодолении годами складывавшейся практики дискредитации власти и принимаемых ею решений в глазах населения, повышении социального статуса и престижа институтов государства в общественном мнении.

Однако решение этих задач требует не только наличия политической воли самого государства, но и внедрения в деятельность всех властных институтов инновационных управленческих практик, которые бы учитывали особенности взаимодействия органов власти с внешней средой, реально существующий в обществе социальный опыт подобного взаимодействия и формируемые на этой основе критерии оценки населением деятельности административных структур.

С позиции социологической науки подобная постановка вопроса требует решения широкого круга задач. Во-первых, современная отечественная социологическая наука постепенно преодолевает кризисное состояние, в котором она находилась последние десятилетия. Разворачивающаяся дискуссия о критериях научности социологического знания, о совершенствовании понятийного аппарата социологической науки стимулирует все больший отход от сциентистской позитивистской парадигмы и поиск новых методологических парадигмальных оснований изучения социальной реальности. С этой точки зрения, анализ взаимодействия власти и общества должен предваряться разработкой соответствующей

 

-7-

современному состоянию социологического знания исследовательской методологии.

Во-вторых, существующее сегодня в научной литературе разнообразие подходов к таким понятиям, как «эффективность», «ответственность», «профессионализм», подчеркивая социальную сущность властных институтов, тем не менее, не позволяет избежать крайних форм экономического редукционизма. На наш взгляд, подобная редукция рассмотрения процессов формирования гражданами оценок деятельности властных структур к их экономической составляющей, малопродуктивна. Оставляя вне поля исследовательского внимания социальные и психологические компоненты взаимодействия общества и государства, сосредотачиваясь на технологической стороне деятельности органов власти, такой подход в значительной мере утрачивает свой объяснительный потенциал. Соответственно, требуется расширение круга понятий и теоретических конструктов, привлекаемых для анализа и описания феномена взаимоотношений власти и общества.

В-третьих, анализ власти как социального института, являясь объектом изучения различных научных дисциплин, порождает разнообразие моделей, методов и технологий изучения этого феномена, что затрудняет задачу использования результатов эмпирических исследований в управленческой практике. На фоне полипарадигмальности современного социологического знания это актуализирует необходимость поиска исследовательской модели, которая бы предполагала интеграцию методов, специфических для различных научных парадигм.

 

-8-

 

Решение обозначенного круга проблем и составляет предмет данной работы.

В своем рассмотрении успешности деятельности властных структур авторы исходили из того, что органы власти и управления представляют собой сложный социальный организм, функционально включенный в деятельность человеческого сообщества. Реализуя функцию социального управления  на подведомственной территории, они выступают в качестве административных организаций, которые, как и любая организация, характеризуются наличием нормативных показателей деятельности, организационной структуры, делегирования полномочий и так далее. Поэтому успешность деятельности органов власти в данной работе рассматривается как частный случай более широкого теоретического конструкта – организационного успеха.

Этим и определяется структура работы, содержащей не только анализ результатов эмпирических исследований взаимоотношений власти и общества (Глава 3), но и авторскую попытку интеграции теоретического конструкта «организационный успех» в предметное поле социологии управления (Глава 1), а также актуализацию проблемы исследовательских методов изучения феномена успеха (Глава 2).

 

-9-

 

Глава 1. Организационный успех в предметном поле

социологии управления

 

§ 1. Понятие успеха в социальных науках

В социальных науках (философии, социологии, педагогике) успех предстает как сложный, многосторонний объект исследования,  характеризующийся внутренним единством и противоречивостью: с одной стороны, «успех» – это характеристика и индикатор переживания результата индивидом собственных действий и усилий, с другой, – показатель своеобразия его положения среди других людей и, следовательно, специфики его социальных связей и отношений.

Анализ элементов сложного целого (в данном случае «успеха») требует его дефиниции, описания структуры, видов, детерминантов и функций.  С феноменологической точки зрения, «успех» – одна из априорных структур человеческого существования, наряду с такими как «страх», «забота», «надежда», «обман» и т.д. Опыт анализа таких структур накоплен в этике, эстетике, психиатрии, социологии,  педагогике. В психологии в работах Д.И. Дубровского, А. Кемпински, К. Муздыбаева, Л. Пепло, Д. Перемана, В. Франкла с позиций феноменологического подхода рассматривались «смысл», «одиночество», «страх», «надежда»[1]. Общим в подходах этих авторов является стремление к разложению исследуемых феноменов на составляющие и/или рядоположенные понятия и помещение их в контекст психологических категорий и смыслов. С другой стороны, определяются основные направления помощи, коррекции, психологического «сопровождения» в тех случаях, когда поведение, вписывающееся в структуру тех или иных категорий, приобретает патологический или ненормативный характер.

Определение успеха как объекта исследования целесообразно предварить лингвистическим (семантическим) анализом данного

 

-10-

 понятия. В «Словаре русского языка» С.И. Ожегова фиксируются  три значения понятия «успех»: (1) Удача в достижении чего-нибудь. (2) Общественное признание. (3) Хорошие результаты в работе или учебе[2]. Словарь Вебстера определяет успех как «благоприятный или удачный исход попыток или усилий, удовлетворительное завершение чего-либо, …достижение благосостояния, положения и так далее …успешное осуществление или достижение»[3]. Обобщая, можно говорить о двух семантических «пространствах» исследуемого понятия: пространства достижения намеченной цели, каких-либо желаемых благоприятных результатов, и пространства обретения индивидом некоторого уровня в социальном развитии (статуса, положения в обществе и т.п.). Этот вывод подтверждается и составом синонимических рядов успеха как словарной единицы. С одной стороны, в ее дериватах отражен принцип и степень ранжирования характеристик успешной деятельности: «благоприятный исход», «положительный результат», «достижение в освоении», «завоевание», «победа», «торжество», «триумф». С другой стороны, синонимический ряд описывает результаты социального взаимодействия индивида: «признание», «приобретение общественного положения», «престиж», «слава»[4].

«Признание» предполагает «…оценку по достоинству, положительное отношение со стороны кого-чего-нибудь. По своему смысловому содержанию оно близко слову «популярность», то есть «…известность, широкое внимание, общественные симпатии к кому-чему-либо». Популярный человек «…пользуется широкой известностью». «Положение» понимается как «…место, роль кого-нибудь в общественной жизни, коллективе, в семье …», «…важная, значительная роль, значительное место кого-либо в обществе, определяемое высокой служебной должностью, влиятельными знакомствами, связями…». То есть данное понятие связывается в первую очередь с такими понятиями, как ранг и статус. Близким по смыслу является слово «престиж», которое трактуется как: «влияние, уважение, которым пользуется кто-нибудь», «авторитет, влияние, которым пользуется кто-то»[5]. Психологический словарь определяет слово престиж как «меру признания обществом заслуг индивида; результат соотнесения социально-значимых характеристик субъекта со шкалой ценностей, сложившейся в данной общности»[6]. Престиж связывается с возможностью человека пользоваться свои-

 

-11-

ми заслугами, влиять на других людей или ситуацию, но при этом внимание уделяется ценностям, разделяемым обществом. Часто используется в житейской речи слово «преуспеть», которое означает: «сделать карьеру, выйти в люди, пробить себе дорогу, пойти в гору, далеко пойти».

В психологическом контексте «успех» определяется через понятие «достижение», связывается с мотивацией достижений: например, «достижения мотивация – одна из разновидностей мотивации деятельности, связанная с потребностью индивида добиваться успехов и избегать неудач»[7]; «достижения мотив (мотивация) – внутреннее относительно устойчивое стремление человека к успехам в различных видах деятельности. Является одним из важнейших среди совокупности факторов, определяющих мотивацию достижения – поведение человека, направленное на достижение успехов в жизни»[8].

В философской литературе, на наш взгляд, можно выделить два течения, так или иначе помещающих в сферу своего интереса феномен успеха. Соответственно, по-разному представлены в них и его определения. Первое условно можно отнести к успеху как результату преодоления внешних обстоятельств и выражению сущностных структур человеческого бытия. В таком подходе часто содержится и моральная оценка как стремления к успеху, так и статуса, связанного с его обретением. Так, еще в античной философии Гесиод, говоря о социальных причинах и личностной обусловленности богатства и бедности как успеха и неуспеха, отмечает, что они выражаются в способностях и усилиях, направляемых на достижение определенного результата, выражающегося, в частности, в материальном уровне жизни[9]. Большое внимание мотивам признания и славы уделяет внимание в своих диалогах Платон. Слава понимается им как форма признания тех или иных заслуг, оценка реальных или мнимых достоинств человека. Подлинной же должна стать та слава, которая вызвана реальными заслугами и подкреплена надежным мнением. Согласно пуританской философской доктрине, человек, хотя и обладает сознанием и волей, обречен на греховное существование, то есть на несчастье, неудачу проклятием первородного греха прародителей челове­чества Адама и Евы, которое не снимают ни благие дела, ни пра­ведность. Отсюда спасение человека лишь в божьей благо­дати, сам он не в силах добиться успеха в жизни, все зависит от того, избран ли он богом или нет.

 

-12-

Такая точка зрения зафиксирована, в частности, Дж. Эдвардсом, который в трактате «Свобода воли», выступая против арминианских утверждений о способности чело­века проявлять свободу воли и добиваться собственного спасения через личную веру и деятельность, отстаивает кальвинистский по­стулат о божественном предопределении. Сближаясь в известной степени с кантовской точкой зрения на причинность, Дж. Эдвардс считает, что причинность универсальна, и поэтому всякие утверж­дения о существовании свободы воли теряют смысл. Вместе с тем он не отрицал некоторого влияния воли человека на «рисунок» его поведения и характер событий в истории. Свобода человека предполагает выбор, в процедуре которого, по Эдвардсу, преобладающее воздействие оказывают объективные моменты: условия, при которых совершается выбор, перспектива, с точки зрения которой он рассматривается и оценивается, а также сложившиеся у субъекта выбора опыт, привычки, темперамент, уровень образо­вания и культуры и т. д. Таким образом, Эдвардс считает, что успех должен быть предопределен Богом, только в этом случае человек может быть успешным, хотя условия, в которые он попадает, могут повлиять на исход его дел, идей и т.д.[10].

Другая модель складывается в философии Просвещения. Несмотря на отдельные, преимущественно внешние, признаки сходства, идеология и философия Просвещения в целом представляли прямую противоположность пуританизма. Поэтому толковать понятие «успеха» здесь приходится по-другому.

Идеологи Просвещения выдвигали тезис о человеке как естественном и общественном существе, подчеркивали влияние на него окружающих – природных и со­циальных – факторов. Однако это влияние, по их мнению, не превращает его в игрушку обстоятельств, не лишает свободы и ответственности за свои поступки и поведение. Будучи существом, наделенным разумом и волей, человек обладает способностью вы­работки и постановки целей, осмысления и выбора средств и путей их достижения. Свобода действий выступает как нечто от природы данное чело­веку, неизменное, интуитивно им осознаваемое. То есть, не смотря на влияние объективных обстоятельств, человек в праве стремится к успеху, к счастью, он способен достичь его, самостоятельно выбирая средства для этого. При этом Б. Раш одним из сущностных родовых челове-

-13-

 

ческих качеств считал религиозность. «Различные религии мира, – пишет он, – оказывают заметное влияние на человеческую жизнь той активностью, которую они возбуждают в душе. Атеизм – наи­худшее успокаивающее средство для рассудка и страстей. Он от­влекает мысль от наиболее возвышенного, от любви, от совершен­нейшего из всех возможных объектов. Человек по природе своей такое же религиозное, как и общественное и домашнее животное»[11]. Таким образом, по мнению Раша, именно религиозность является основной детерминантой успеха, заставляет человека быть активным, стремиться к чему-либо, планировать свою жизнь и добиваться положительных результатов.

Тема свободы, «преодоления» и успеха широко представлена в философии экзистенциализма. Экзистенциалисты рассмат­ривают человека как некую сумму возможностей, реализация кото­рых зависит исключительно от самого человека. Все поступки лич­ности определяются ее свободным выбором. Человек – это то, что он сам из себя сделает. Или, как заявляет Ж.-П. Сартр, человек – это свобода. Поэтому он должен нести бремя ответственности не только за все свои поступки, но и за судьбы всего человечества. То есть, именно человек несет ответственность за свою жизнь, именно он уполномочен решать быть ему успешным или нет, он способен создавать свое «Я» и делать его успешным в процессе жизни. На пути к успеху человек ставит перед собой цели и осуществляет их, не­зависимо от какого бы то ни было положительного или отрицатель­ного влияния со стороны общества. Человек сам создает себя, всем, чего достиг в жизни, обязан самому себе, человек есть «замысел, который живет своей собственной жизнью»[12].

Фаллико считает, что вид активности, ведущей к успеху, зависит от типа личности, созданного самим субъектом по своему желанию. Если рассматривать успех в соответствии с теорией Фаллико, человек добьется его, создав из себя соответствующий тип. Более того, достижение желаемых результатов обусловлено так называемыми «аутентичными» поступками, то есть самостоятельно выбранными целями, средствами их достижения. С каждым «неаутентичным» (несамо­стоятельным, подсказанным другими) выбором потенциальные возможности человека идут на убыль, он «разрушает мосты за собой», следовательно, уменьшаются и его шансы на успех[13].

 

-14-

 

Несколько иная позиция у Сэдлера, считающего основой жизнедеятельности человека социальный детерминизм. Он, в отличие от западноевропейских экзистенциалистов, не признает абсолютную свободу личности. Од­нако некоторые его рассуждения довольно близко примыкают к «философии существования». Человек, согласно Сэдлеру, находится в мире не по его свобод­ному выбору, он выброшен в мир, его существование в мире харак­теризуется фактичностью и случайностью. То есть, свобода человека ограничена условиями ситуации, в ко­торую он в данный момент вовлечен, и его собственными возмож­ностями. Успех – это то, что может случиться с человеком, а может, и нет. Сэдлер один из немногих употребляет понятие «ситуации» и акцентирует ее значение в жизни человека, его успех детерминирован, говорит он вопреки экзистенциалистам, но в тоже время в ситуации проявляются возможности человека; например, с трудной жизненной ситуацией успешно справиться тот, кто может справиться, у кого есть способности действовать эффективно в сложных обстоятельствах[14].

Таким образом, в парадигме рассмотрения успеха, как «преодоления», важными являются противопоставления «судьбы» и «активности», «предопределенности» и «свободы». Успех представлен здесь как событие индивидуальной, личной жизни индивида, обстоятельства его социальности представляют из себя скорее фон, на котором происходит его борьба за успех, детерминантами которого выступают либо его собственная локализация в континиуме «свобода-предопределенность», либо набор качеств, появившихся в результате «самовоспитания».

Иное понимание успеха сложилось в рамках прагматической философии (У. Джеймс, Дж. Дьюи, С.Хук, Ф. Шиллер, Дж.Болдуин): человек – деятельность – успех – вот сквозная тема, проходившая через сочинения основоположников прагматизма. Дж. Дьюи связывал успех с понятием счастья, как центральной идеей морали. «Счастье,— пишет он,— основывается только на успехе, но успех означает достигать цели, идти вперед, двигаться вперед»[15].

В философии прагматизма успех является категорией «социально-утилитарной», поскольку, по выражению У. Джемса «истиной прагматизм признает то, – и это единственный его критерий истины, – что лучше всего «работает» на нас, ведет нас, что лучше всего подхо­дит к каждой части жизни[16]. «Прагматический» успех,

 

-15-

 прежде всего, связывался с феноменом денег, богатства, благосостояния. В период промышленного бума в Америке умопомрачительные финансовые карьеры породили в среде бизнесменов веру в безграничные возможности обогащения. В художественной литературе того периода в романах Т. Драйзера, Э. Синклера, Д. Лондона показывается, как, в иногда порази­тельно короткий срок, создавались колоссальные состояния. Достаточно вспомнить образы Каупервуда, Мартина Идена, Тедди Таккера. Наиболее почетным и полезным занятием стало «делать деньги»; человек оценивался в зависимости от того, сколько на его счету долларов; все, что не приносит денег, ценилось невысоко.

Социальный характер успеха в философии прагматизма обусловлен не только утилитарной мировоззренческой направленностью, но и специфическим взглядом на закономерности функционирования сознания индивида. По мысли У. Джемса, активность индивида мотивирована стремлением к экспансии «эмпирического Я» – структурного элмента «Я», противопоставленного в результате работы самосознания  «не-Я», то есть другим людям. Стремление к успеху есть в этом случае не гедонистический, а прагматический импульс к контролю за «территориями Я и не-Я». Кроме того, эмпирическое-Я, по У. Джемсу, имеет собственную структуру, в которой особое положение занимает так называемое «социальное-Я» (наряду с «материальным-Я» и «духовным-Я»). «Человек имеет столько же социальных-Я, сколько людей узнают его среди других и обладают его образом. Поскольку эти люди составляют какие-то группы, можно сказать, что человек имеет столько социальных-Я, сколько имеется групп, чье мнение для него важно»[17]. Таким образом, успех для У. Джемса – это особое качество мыслей индивида о себе, «отрефлексированная референтность».  Концепция «социального Я» получила развитие в работах Дж. Болдуина, Ч. Кули, Дж. Мида и др. Так, Дж. Болдуин элементами структуры «социального Я» считал «усвоенный» и «приспособительный» модусы поведения[18]. Последний есть активный агент изменений, постоянно модифицирующийся в ответ на новый опыт. Ч. Кули в концепции «социального зеркала» выдвигает тезис, согласно которому первичный эмпирический материал для формирования «Я» состоит в рефлексиях, которыми индивида снабжают другие.

-16-

 

Следуя логике прагматизма, можно, на наш взгляд, говорить о двух видах успеха. С одной стороны, это успех нормативный, поскольку социальность подрузамевает наличие перечня культурно опосредованных императивов, задающих стандарты «успешного члена общества». Другой вид успеха – конвенциональный – определяет меру выполнения индивидом принятых в той или иной культуре стандартов успеха. Таким образом, успех перестает быть только событием индивидуальной психической жизни человека, его внутренним выбором между стремлением к свободе и пассивностью, а становится предметом рефлексии, открывающей, в частности, для индивида каналы индентификации себя с нормативными или конвенциональными образцами успеха.    

Помимо названных подходов к феномену успеха, противопоставляющих его личностные и социальные аспекты, в философской литературе можно обнаружить и другие, так или иначе «примиряющие» крайние позиции. В отечественной философии в этом качестве заметна позиция Л.Н.Гумилева, проявленная в теории  пассионарности. «Пассионарность – это способность и стремление к изменению окружения, или, переводя на язык физики, - к нарушению инерции агрегатного состояния среды. Импульс пассионарности бывает столь силен, что носители этого признака – пассионарии не могут заставить себя рассчитать последствия своих поступков»[19]. Такими личностями он называл Наполеона, Жанну Д’Арк, Александра Македонского. Признак пассионарности не только индивидуальный, но и популяционный, поэтому, по мнению, Л.Н.Гумилева, пассионарные напряжения – основа для развития этноса.

Содержанием изменений пассионарного напряжения этнической системы (кривая этногенеза) он считал следующую иерархию стремлений: стремление людей к благоустройству без риска для жизни; поиск удачи с риском для жизни; стремление к идеалу знания и творчества, стремление к идеалу успеха, стремление к идеалу победы; пиком является жертвенность…»[20]. То есть для конкретных индивидуальностей пассионарность – это и есть стремление к успеху, через реализацию своей миссии в обществе для других людей (что также является выражением пассионарности), что чаще всего кончается для них трагично. Причем, «пассионарность отдельного человека сопрягается с любыми способностями: высоки-

 

-17-

ми, малыми, средними; она не зависит от внешних воздействий, являясь чертой конституции человека…»[21]. Таким образом, с точки зрения Л.Н. Гумилева, стремление к успеху, победе, является врожденным качеством отдельных людей, причем успех, которого они добиваются, сопряжен, скорее, не с личным достижением пассионария, а несет в себе социальный аспект, является основой для изменения общества.

Современный философ-постмодернист Р. Рорти, говоря о взаимоотношениях отдельных индивидов с другими людьми в контексте достижения успеха, выводит на первое место личный интерес человека. «Реализация пруденциальных и утилитарных целей зависит от согласия (как согласованности действий), достигаемого агентом деятельности с другими агентами как компаньонами и партнерами при условии совместности деятельности, и лишь отчасти зависит от согласия (как договоренности) с конкурентами на рынке товаров и услуг. И в том и в другом случае человек выступает как носитель частных интересов. Эти интересы могут модулироваться рынком, законодательством и культурой, вгоняться в цивилизованные рамки, – однако успех пруденциальных и утилитарных усилий прямо зависит от того, насколько мотивация агента этих усилий сориентирована на собственные пруденциальные и утилитарные цели…», при этом «…нравственная, религиозная, эстетическая ориентированность в достигающей деятельности становится дополнительным позитивным фактором достижения успеха»[22]. То есть, с социологической, психологической или нормативной точек зрения, достижение успеха и достижение единения с другими людьми, как отдельные приоритетные цели, различны. Соответствующие им усилия по-разному мотивированны, детерминированы различными ценностями. Чтобы достичь успеха, человек должен быть направлен на собственные мотивы, интересы и цели, обращен к личному, внутреннему миру своих потребностей.

Современные социально-философские воззрения на феномен успеха используют противопоставление определение экономической и постэкономической эпох, причем главным сущностным признаком последней выступает трансформация деятельности из трудовой в творческую. Это, в свою очередь, влечет за собой изменение мотивационной структуры деятельности, при которой отчуждение у человека материальных результатов его творчества ока-

 

-18-

жется не противоречащим его основной цели – совершенствованию самого себя, приобретению и развитию новых качеств личности, по определению не­отчуждаемых. Успех, таким образом, связывается не столько с достижением индивидом конвенциональных или нормативных стандартов, сколько с его способностью стать субъектом творческой деятельности в ответ на социальный запрос на нее, с приобретением черт так называемой «выделенной персональности»[23].

Социологический аспект исследования успеха представлен в работах М.Вебера, В.Зомбарта, К.Мангейма. Описывая портрет предпринимателя европейского типа, М.Вебер говорил, что настоящему предпринимателю чужда показная роскошь и расточительство, упоение властью. Его образу жизни свойственна аскети­ческая направленность. Богатство дает ему только ощущение хорошо исполненного долга в рамках своего призвания[24].

Согласно более поздней концепции И. Шумпетера, типичным предпринимательским мотивом выступает удовлетворение или радость от самого процесса и результатов свободного от бюрократических пут труда[25]. Доход, по мнению И. Шумпетера, служит показателем успешности организационно-новаторской деятельности предпринимателя, а, значит, его деловых качеств и престижа в обществе. Свою жизнь он строит на виду у всех и где-то на зависть всем. Это уже не «скромный» капиталист-аскет, а динамичный и амбициозный творец своего счастья. Престиж для него крайне важен. Деньги сами по себе, без их общественного признания, теряют ценность. Культура и общество также опосредованно влияют на стремление к успеху. Чем более цивилизованно общество, чем выше развита культура, тем более предприниматель разборчив в средствах достижения успеха.

К.Мангейм обозначает успех как реализацию социальных (межличностных) отношений[26].

Для современной отечественной социологии характерны скорее теоретические наработки в ключе социологического анализа деятельности личности. Основное внимание при этом уделяется влиянию соотношения успешной и неуспешной деятельности на развитие этой деятельности, на динамику становления самого индивида. Существуют данные социологических исследований по выявлению представлений об успехе, критериях жизненного успеха, которые

 

-19-

описаны в работах отечественных социологов Б. Бессонова, А. Здравомыслова, А. Кравченко, Г. Минца, Н.Наумовой, Ф. Филиппова, В. Ядова.

Другие исследователи-социологи касались понятия «успех» в контексте более широкого предмета исследования. К примеру, В.А. Сибирев и Н.А. Головин имели своей целью обозначить некоторые штрихи к портрету поколения 90-х годов XX века, одними из которых были жизненные цели и ценностные ориентации молодежи. Результаты исследования показали, что приоритетной жизненной целью российских студентов является самореализация, при этом, как средство ее достижения, большое значение приобретает образование как залогу жизненного успеха. И.И. Шурыгина анализировала жизненные стратегии подростков, коррелируя последние с материальным статусом семей. Исследование, осуществленное в 1998 году красноярскими социологами С.В. Гришаевым и В.Г. Немировским, имело целью обрисовать социальный портрет молодого предпринимателя и затрагивало ценностные составляющие успеха. Интересной, применительно к успеху, является работа, проведенная Е.С. Гвоздевой и В.И. Герчиковым, анализирующими мотивы, ценности и личностные черты женщин-менеджеров, которые способствуют достижению успеха[27].

В отечественной традиции широко применяется термин «успешность деятельности». Как считает О.Н. Родина[28], на основании представлений руководства об успешности трудовой деятельности того или иного работника принимаются решения, важные как для данного конкретного субъекта труда, так и для организации, в которой он работает. Мнение об уровне успешности собственной деятельности может побудить человека к совершенствованию профессионального мастерства или заставить его искать новое место работы, оно влияет на его представление о ценности собственной личности, во многом формируя самооценку, уровень притязаний. Общая оценка успешности профессиональной  деятельности, а также деятельности организации, включает как внешний критерий (оценки, даваемые другими людьми), так и внутренний (собственную оценку успешности своей деятельности). Оба вида критериев опираются на ряд характеристик трудовой деятельности, в большей или меньшей степени  поддающихся  измерению.

Однако, на наш взгляд, понятие успешности деятельности скорее имеет под собой психологические основания, будучи связано

 

-20-

с доминирующим в отечественной психологии деятельностным подходом, и не вполне соответствует задачам дефиниции и измерения организационного успеха. Например, к числу наиболее существенных характеристик успешности деятельности относится результативность, которая может быть выражена количеством высококачественно произведенных единиц продукции (деталей, публикаций, уроков, услуг и др.). Следует отметить, что в ситуации реаль­ной трудовой деятельности зачастую бывает трудно оценить не только  качество, но даже собственно производительность труда отдельного работника, поскольку для многих видов профессиональной деятельности объективные показатели для ее оценки отсутствуют или замаскированы в связи с особенностями организационной структуры  производства.

Соответственно, существование множества разных определений и операционализаций понятия «организационный успех» вызывает трудности не только у работников, являющихся объектами «менеджмента, ориентированного на успех», но и среди разработчиков методов управления, основанных на этом понятии. В использовании одного из множества определений всегда остается ощущение неясности теоретических основ термина. Люди не уверены, является ли используемое ими определение верным, и часто это выражается в том, что оно помечается как «рабочее».

Еще один вопрос, который беспокоит исследователей – почему так трудно дать определение этому понятию. Ответ на него может лежать в области семантики. Такие понятия, как «успех», являются символическими образами (symbolic representation). Они не несут в себе отнесенности к реально существующим объектам, стоящим за ними, в отличие от аналогового образа (analog representation). За попытками вывести значение слова «успех» не стоит никаких конкретных примеров, которые могли бы быть использованы в качестве начальной точки, только непрямые указания, в которых понятие связано с конкретными личностями или организациями. И многообразие определений успеха может быть результатом символической природы самого понятия. Гораздо проще достигнуть соглашения в том, что называть «птицей», чем в том, как определить «успех», «интеллект», «любовь» или «красоту»[29].

В тоже время при всей полиморфности понятия успех, оно является атрибутивным для любого системного субъекта. В каждой

 

-21-

сфере деятельности есть некие инвариантные модели и критерии успешности – как оценочные, так и нормативные. Поэтому в центре нашего внимания оказываются понятия, в целом определяющие композиционную структуру успеха, а также раскрывающие основные механизмы его достижения.

При решении поставленной задачи мы исходим из междисциплинарной природы исследуемого феномена. Представления об организационном успехе непременно включают в себя компоненты, заимствованные из философского, социологического, психологического и социально-психологического знания. Анализ научной литературы в таких областях, как теория управления, организационное поведение, социология управления, психология управления показывает, что современная организация рассматривается как открытая адаптивная социальная система. При таком подходе организационный успех не может не быть связан с изучением поведенческих характеристик работников, коллективов, менеджеров, с одной стороны,  и с процессуальными организационными характеристиками, такими, как мотивация, целеполагание, взаимодействие с рыночной средой и тому подобное, с другой.

Эти характеристики, являясь композиционными основами структуры успеха, требуют специального рассмотрения. В данном случае их анализ осуществляется нами, в основном, на индивидуальном уровне с тем, чтобы в последствии рассмотренные феномены могли быть интегрированы в контекст организационного успеха.

Исследование проблем профессиональной деятельности тесно связано с разработкой методов ее оценки, изучением условий успешности выполнения деятельности и путей повышения качества труда. Этому посвящены работы Е. Борисовой, А. Губинского, М. Кашапова, Н. Кузьминой, Б. Ломова, Е. Милерян, А. Марковой, В. Мунипова, В. Шадрикова, М. Ядрышниковой и других ученых. Исследование успешности профессиональной деятельности позволяет говорить о внешнем и внутреннем критериях ее оценки. При этом наиболее существенными факторами, влияющими на внешнюю оценку успешности, являются результативность, эффективность взаимодействия с коллегами по работе и инициативность. Успех в профессиональной деятельности также может оцениваться по психофизическим затратам и удовлетворенности трудом, как

 

-22-

факт внутреннего момента деятельности, переживаний по ее ходу, чувствовании успеха, успешности. Такое использование успешности как факта осознания, отражения особенных ситуаций осуществляемой деятельности (индивидуальной или совместной) показательно для социально-психологических исследований. Успех деятельности определяется в  зависимости от социально-психологических феноменов.

Близкими к выводам отечественных специалистов, но более широкими по феноменологическим проявлениям и исторически более ранними выступают представители когнитивной психологии. М. Жукова, проведя обобщенное изучение, констатирует, что в этой области знаний проблема успеха есть проблема адекватных когниций, формирующихся с опытом человека и обусловленных социальными факторами и условиями (мировоззрение, социоэкономический статус, национальные особенности, организация деятельности и другие). В экзистенциально-гуманистическом направлении исследований успешность определяется принципом «стремления к напряжению», так как человек не рассматривается как машина, а как индивид, стремящийся осознать смысл своей жизни, свое назначение в жизни. Чем больше человек знает себя, свои возможности и способности, тем большей свободой выбора он обладает. Успешность рассматривается как личностная успешность, которую человек достигает в ходе жизненного пути, познавая и актуализируя свои возможности. То есть проблема успеха – это проблема успешности жизненного пути. Успешность деятельности, с позиций социальной психологии, обусловливается социальной ситуацией осуществления деятельности, профессиональной средой, создающей идеалы и ценности, нормы и правила, а также обеспечивающей индивидуальную профессиональную деятельность  корпоративной поддержкой; психобиографическими подробностями. Социальная психология рассматривает вопросы успешности в плане подбора рабочих групп, установления психологического климата, способствующего эффективности и поддержанию чувства удовлетворенности трудом.

Общая оценка успешности профессиональной деятельности должна включать как внешний критерий (оценки даваемые людьми), так и внутренний (собственная оценка успешности своей деятельности). Оба вида критериев опираются на ряд характе-

 

-23-

ристик трудовой деятельности: к числу наиболее существенных характеристик такого типа относится результативность, которая может быть выражена количеством показателей производственных единиц продукции (публикаций, уроков, услуг). Результативность труда зависит от особенностей трудовой мотивации, когнитивных и моторных свойств субъекта, его знаний, умений, функционального состояния, психофизиологических резервов организма и других психологических характеристик.

Плодотворно принцип успешности деятельности исследуется в связи с понятиями субъекта деятельности и личности, ее осуществляющей.

Представление о субъекте деятельности и личностном опосредовании процесса целесообразной профессиональной активности в нашей науке долгие годы связывалось с одним понятием – всесторонне развитой личности, результирующей свои достижения таким образом, что они в первую очередь и главным образом отвечали критерию полезности для общественного блага. Утверждалась такая связь: «результаты деятельности → общественное одобрение и признание → стимул для новой мобилизации всех духовных и физических сил → работа → результаты деятельности», и все начиналось с начала на новом уровне. Деятельностная активность воспринималась как трудовая активность, а последняя – как сверхнормативная, инициативная, производительная деятельность, протекающая в таких формах, которые характеризуются высокой сознательностью и общественной направленностью субъекта. Проблема развития успешности личности решалась однолинейно и даже прямолинейно. Возможное и вероятное считалось необходимым и должным. Профиль личности определялся по критерию соцально-политической и трудовой активности. При этом, чем раньше по возрасту  удавалось идентифицировать с ним передовиков производства и учебы, тем большие возможности в социальном и карьерном плане открывались у личности. Психологические закономерности становления личностной продуктивности в жизнедеятельности не обсуждались. Социальные условия (социальная ситуация) способствуют или препятствуют успешному формированию личности, хотя общая схема личности детерминирована не столько социальными условиями как таковыми, сколько характером взаимодействия человека и жизненной ситуации.

-24-

 

Итак, выступая важным компонентом деятельности, успех предполагает наличие следующих моментов: качественной характеристики деятельности, предполагающей максимальное приближение ее результата к цели-идеалу, и оценочного компонента, в котором заключено ранжирование, как степень одобрения достигнутого результата обществом. Успех как социальное признание и одобрение является механизмом подкрепления и закрепления самореализации и раскрытия творческого потенциала личности. В зависимости от того, что в обществе считается успехом, складываются представления людей о факторах определяющих степень успешности человека или группы людей в этом обществе.

Во всех культурах деятельность человека содержательно ориентирована не только на результативность, достижение определенных целей, но и на признание. Эти два момента частично определяют сущность успеха. Индивидуальное достижение может стать социальным Фактом и структурно-динамическим фактором только тогда, когда оно социализировано, общественно закреплено, ценностно поддержано, то есть оценено (стало быть, для него имеется мера или система мер), отмечено (другими словами существует набор его знаков и символов) и признано (а, значит, должны быть авторитетные «судьи», своего рода жюри). Признание результата деятельности обществом как успеха обычно происходит через определенный временной промежуток. Оценить его можно тогда, когда само общество поднимается до осмысления этого достижения, когда ощутится потребность в нем. Результат деятельности как успех должен созреть во времени. Вот что пишет по этому поводу К. Ясперс: «возникает сомнение в том, что такое, собственно говоря, успех. В мире успех проявляется в публичном признании, в значимости сказанного, в достижении привилегированного положения, в наличии денег. Тот, кто в качестве самого себя вступает в мир, будет стремиться к этому успеху для расширения условий существования, но этот успех стане действительно таковым, если он в своем самостановлении, построении наполненной жизни достигает посредством расширенных условий существования и в своем господстве над ними действительно настоящего для человека. То, что надлежит показать в образе настоящего, никогда не бывает настоящим полностью. Каждый живет в мире еще не осознанных возможностей»[30].

-25-

 

В контексте теоретических и научно-практических социальных, философских, управленческих разработок можно говорить о существовании двух направлений, в которых осуществляются попытки дать определение организационному успеху. Направление, ориентированное, прежде всего, на оценку успеха или неудачи в контексте финансовых показателей, на формирование системы оценки деятельности организации, которая включала бы в себя сбалансированный набор измерительных средств для определения успешности деятельности в сферах производства и сбыта, управления финансами, управления персоналом и взаимодействия с партнерами, может быть названо «линейным». Успех в рамках линейного подхода ассоциируется с идентификацией и измерением процессов, коррелирующихся с эффективностью. В связи с этим, само понятие успеха при таком подходе не является операционалированным, а методы его оценки имеют скорее прикладное, чем научно обоснованное значение.

Стремление рассматривать успех в качестве теоретического конструкта приводит к появлению категориального подхода в операционализации и измерении организационного успеха. Результаты большинства исследований в рамках этого подхода, так или иначе, направлены на дифференциацию понятий «успешный результат» и «показатели успеха». Набор показателей или критериев успеха может быть ориентирован или на техническую (производственную) сферу деятельности организации, на сферу управления или на обе сферы одновременно, принимая при этом во внимание влияние организационного контекста и цикличность развития организации. Ценность категориального подхода состоит в его способности распознать комплексность самого понятия организационного успеха и в стимулировании усилий разрабатывать методы изучения этого феномена на более глубоком, чем линейный, уровне.

Исходя из выше сказанного, можно сформулировать определение понятия «успех». Во-первых, успех связан с объективной оценкой результатов деятельности другого человека или группы людей. Успех в этом смысле – качественная оценка достигнутого результата, который равен или выше социального стандарта. Во-вторых, это субъективная оценка результатов собственной деятельности. Успех здесь выступает как качественная оценка собственного результата, которая зависит от того, равен ли уровню личных притя-

 

-26-

заний достигнутый результат или он выше этого уровня. Оценка результата на основе цели не связана с абсолютной величиной результата. Поэтому одинаково достигнутый результат оценивается одним человеком как успех, а другим как неудача. И последнее, успех – психическое состояние, которое возникает у человека при достижении им цели. Обязательным условием для возникновения состояния успеха является наличие оценки результата достижения на основе поставленной личной цели. С этой точки зрения, принципиально важно, что успех требует наличия некоторого комплекса свойств. Теперь меньше цениться сохранение достигнутой позиции и все больше – динамичность, то есть движение в определенном направлении, важно быть готовым к постоянному испытанию основ существования деятельности. Для достижения успеха нужно исходить из динамики и направления развития окружающего мира.

Таким образом, понятие «успех» рассматривается нами как атрибутивное для любого системного субъекта, обладающее, применительно к каждой сфере деятельности, набором инвариантных моделей и критериев успешности, позволяющих оценивать деятельность и направление эволюции субъектов деятельности. При этом успех носит социальный характер, выступая не только в качестве события индивидуальной социальной жизни человека, но и подразумевая наличие перечня социально обусловленных императивов, задающих стандарты успешной деятельности.

Обладая, как лексический конструкт, характеристиками полисемантичности и поливалентности, успех фиксируется преимущественно в двух семантических пространствах: как результат деятельности, усилий, работы и так далее и как оценка этого достижения или результата. С этих позиций успех может рассматриваться, с одной стороны, как нормативно-конвенциональное явление, фиксирующее культурно обусловленные критерии и признаки успеха. С другой стороны, успех может быть отнесен к явлениям рефлексивной реальности индивида, оценивающего себя и других в контексте успешности, вырабатывающего на этой основе самоотношение и отношение к другим и «ревизирующего» в результате собственные представления и ценности.

Данный аспект феномена успеха актуализирует проблему изучения успешности деятельности в сфере социального управления. Одним из ключевых субъектов, реализующих функцию социально-

 

-27-

го управления, выступают властные институты, прежде всего, органы и учреждения государственного и муниципального управления. Учитывая особенности функциональной ориентации деятельности органов государственной и муниципальной власти (прежде всего, ее направленность на создание благоприятных условий для удовлетворения отдельных потребностей различных социальных групп), в качестве одного из критериев успешности в данном случае может рассматриваться эффективность удовлетворения запросов граждан в обеспечении их защищенности и роста материального благосостояния.

С этой точки зрения, эффективность властных институтов выступает в качестве внешнего критерия успешности их деятельности. При таком подходе, наряду с внутренней, собственной оценкой успешности деятельности этих институтов, целесообразно учитывать при общей оценке успешности профессиональной деятельности и оценки, даваемые индивидами и социальными группами. Возникая на основе личного опыта, стереотипов, сформировавшихся установок, циркулирующей информации, как на уровне межличностных отношений, так и транслируемой каналами средств массовой коммуникации, эти оценки отражают разнородные по своей природе компоненты общественного мнения:

– рациональный, основанный на выработанных суждениях и доступной информации;

– эмоциональный, отражающий состояние социального самочувствия того или иного индивида на момент фиксации оценки (например, проведения опроса общественного мнения);

– императивный, основанный на опыте социальной активности индивида.

В результате успешность деятельности органов государственной и муниципальной власти связана как с объективной оценкой результатов этой деятельности (как качественной оценки достигнутого результата, соотнесения его с определенным социальным стандартом), так и с ее субъективной оценкой, на основе которой граждане вырабатывают определенное отношение к различным властным институтам. Отношение вырабатывается на основе представлений и знаний, точнее, системы значений, в которых человек мыслит и воспринимает мир, происходящие события. Такое знание тождественно понятию «мнение», оно носит оценочный характер,

-28-

отражая степень соответствия результатов деятельности органов власти и управления экспектациям, ожиданиям индивидов. В этом смысле оценка, независимо от степени ее объективности и достоверности, обладает аргументативной силой и является одним из факторов, определяющих модели поведения в отношении субъектов социального управления.

Таким образом, внешняя оценка успешности деятельности органов власти и управления может базироваться на таком теоретическом конструкте, как «социальное познание». В данном случае «социальное познание» – это познание социального мира «обыденным» человеком, непрофессионалом, познание им повседневной реальности своей собственной жизни, складывающееся в непосредственном жизненном опыте каждого человека и отражающее то, как обыденный (обыкновенный) человек воспринимает и оценивает собственную позицию по отношению к органам  власти как одному из социальных институтов.

 

§ 2. Историко-логический подход к организационному успеху

Линейное и категориальное направления, используемые для операционализации понятия  «организационный успех», являются необходимым, однако недостаточным условием для разработки методологических, теоретических и эмпирических оснований его изучения. В полноте предмет нашего исследования будет представлен лишь тогда, когда получит описание с точки зрения релевантной своей природе научной дисциплины – в данном случае, социологии управления.

Первые систематические работы по изучению организационного поведения появились в конце XIX века. Под влиянием изменений в социальной структуре, ассоциировавшихся с индустриализацией и бюрократизацией, ученые, занятые в различных дисциплинах, стали уделять пристальное внимание организациям, и тому, какое влияние они оказывают на социальные отношения. Вместе с тем, становление новой научной дисциплины сопровождалось поляризацией взглядов, которая сохраняется и до нынешнего времени. Самым ранним по времени возникновения можно считать подход, обозначаемый  нами как «период инструментальной ориен-

 

-29-

тации». Основной проблемой, решением которой занимались представители данного подхода была наиболее надежная и продуктивная организация рабочих систем.

Наиболее известен среди них Ф. Тейлор, который предложил реформировать современные ему организации на всех уровнях – начиная с низших структурных компонентов и заканчивая верхними управленческими уровнями. Основная идея состояла в стандартизации действий работников, разбиении их действий на элементы и отнесении выполнения различных операций к соответствующим подразделениям организации[31]. Эта тенденция завоевала прочные позиции и была развита Х. Файолем, работавшим над совершенствованием принципов структурирования и координации сложных рабочих систем[32]. В методологическом плане работы Ф.Тейлора и Х. Файоля основывались на теории трансформации административных систем М. Вебера, связывавших организационный успех с построением внеконтекстной идеально-типической модели, призванной обеспечить реализацию идеи иерархичности и формализации организационных отношений.

Как реакция на технократическую версию организационных отношений в 30 - 40 годы XX века, специалистами, занятыми в сфере социальных наук, был предложен подход, основывавшийся на идеях рационального повеления работников. Вклад социальных психологов состоял в пристальном внимании к сложным индивидуальным мотивам трудовой деятельности. С социологических позиций важным обстоятельством стала разработка проблематики неформальной структуры отношений, разделяемых организационных норм, конфликтных отношений между работодателем и управленцем и работниками. Технические, экономические, отношенческие и культурные организационные факторы подвергались комплексному осмыслению и изучению отношений[33].

Общим в двух названных подходах явилось то, что организация не рассматривались как социальная система. Тематика их изучения ограничивалась организационной структурой, принципами менеджмента, психологией работников или их групп. С. Барнард и П. Селзник оказались в числе первых, кто сконцентрировал внимание  не только на сугубо индустриальной, но и на социально-адаптивной сущности организации.

Таким образом, С. Барнард и П. Селзник положили начало новому этапу становления организационных наук, в частности социо-

 

-30-

логии управления, сформулировав проблему синтеза представлений об организации, с одной стороны, как технической, а с другой – как социально-адаптивной системы. С. Барнард уделял повышенное внимание взаимозависимости формальных и неформальных организационных структур. Он считал, что главная управленческая функция состоит не в построении эффективной организационной структуры, а в формулировании основных положений миссии организации, которая обеспечивала бы приверженность работников ее целям[34].

П. Селзник особо выделял признаки организационного парадокса, состоящего в том, что организация, «с одной стороны, представляет собой формальную структуру, поддающуюся просчитываемым манипуляциям, а с другой – социальную структуру, неизбежно погруженную в институциональную матрицу»[35]. Это позволило А. Гоулднеру обозначить два связанных, однако противоречащих друг другу направления как  (а) подход к организации как «рациональной системе», рассматривающий ее как инструмент достижения поставленных целей; и (б) подход к организации как «естественной системе», считающий ее органической системой, стремящейся к выживанию и использующей для этого спонтанные и часто непредсказуемые действия составляющих ее коллективов[36].

Экспликация различных точек зрения способствовала укреплению позиций управленческих дисциплин в науке, т.к. дала возможность ученым идентифицировать себя как приверженцев одной из них и проводить исследования с целью поиска весомых аргументов в свою пользу. При этом, несмотря на попытки некоторых ученых в чистом виде представлять одну из точек зрения, общая тенденция состоит в том, что большинство работ выполняются на стыке идей «инструментализма» и «натурализма». Результатом явилось появления ряда, объединяемых под общим названием «социо-технические» модели организационного управления: «концепция непредвиденных обстоятельств», «концепция операциональной стоимости»[37], «концепция ограниченности ресурсов», «концепция рациональных мифов»[38], «социального характера экономического поведения»[39]. Каждая из этих концепций содержит собственное понимание организационного успеха, сохраняя при этом приверженность общей идее нахождения компромисса между технологическими и социальными факторами в деятельности организации.  

-31-

 

Несмотря на то, что организационно-управленческая наука имела междисциплинарный характер и вклад в нее социальных наук – антропологии, политической экономии, психологии, социологии – одинаково заметен, социология играла наиболее заметную роль. Именно социологами разрабатывалась тематика организационной структуры, а именно вопросы, посвященные специфике организации как социальной системы, и критериям достижения ей успеха в реализации целей деятельности. В фокусе внимания социологов находились проблемы не только детерминант, но социальных последствий функционирования организационных структур. Данное обстоятельство обусловило движение в исследовании организации в направлении их понимания как открытых систем, взаимосвязанных в своем функционировании с социальным окружением. В социологии управления обнаружилось понимание множественности и разнообразия путей, посредством которых социальная среда конституирует организационную среду и оказывает на нее влияние[40]. Понимание организации как открытой системы открыло путь для формулировки ряда теорий, интересных для нас с точки зрения понимания сущности представлений об организационном успехе.

1. Теория непредвиденных обстоятельств (Дж. Вудворт, П. Лоренс, Дж. Лорш). По мнению ее авторов, организация зависит от социального окружения в отношении получения необходимых технических ресурсов и информации[41]. Поскольку внешнее окружение характеризуется сложностью и непредсказуемостью, структура организации должна быть достаточно гибкой, чтобы успешно реагировать на непредвиденные обстоятельства. Организационный успех, следовательно, является производным от организационной структуры, наиболее удачно приспособленной к требованиям внешней среды.

2. Идейно близкой к теории непредвиденных обстоятельств является теория «операциональной стоимости» или «снижения затрат» (О. Уильямсон). Ее содержанием является понимание того, что обмен товарами или услугами подразумевает включение механизмов, некоторые из которых более затратны, чем другие. Следовательно, организационный успех ассоциируется со способами, которые используются для снижения степени издержек в деятельности организации. Например, это могут быть меры по сокращению рабочих мест, увеличению производительности труда и так далее[42].

 

-32-

 

3. Теория «зависимости от ресурсов» (У. Эмерсон, Дж. Пфефер, Дж. Саласник). Эта теория также подчеркивает значимость адаптационных организационных процессов, но в дополнение к экономическим, рассматривает и политические обстоятельства, являющиеся частью внешней, по отношению к организации, среды. Организация вовлечена в отношения с административными и другими властными структурами, от которых напрямую зависит распределение ресурсов. Поэтому организационный успех связан не только с экономическими, но и дипломатическими аспектами деятельности тех, кто управляет организацией[43].

4. «Сетевая теория» (Х. Уайт, М. Мизруши, Р. Берт, Е. Лауман, Д. Ноук, У. Пауэлл). Сетевая теория на протяжении долгого времени использовалась психологами и социологами для объяснения межперсональных отношений внутри организации. Однако, начиная с 70-х годов XX века, ее положения стали применяться к изучению отношений между организациями. Ученые разрабатывали способы оценки положения организации в сети организаций, занимающихся смежными видами деятельности. Положение организации в сети и структура самой сети становились важным критерием для оценки организационного успеха. Его показателями становились конкурентоспособность, возможность корпоративного лоббирования интересов, способность к  формированию стратегических союзов[44].

5. Теория «организационной экологии» (М. Ханнан, Д. Фриман). Авторы этой теории исходят из предположения, что из-за сложности и непредсказуемости внешних условий, отдельная организация не может рассчитывать на достижение успеха. Следовательно, организационный успех разделяется организациями общего типа, развитие которых имеет общую динамику[45]. 

6. «Институциональная теория» (Дж. Майер, Б. Роуэн, У. Скот). Идейным источником институциональной теории является работа П. Бергера и Т. Лукмана. Она подчеркивает значимость культурных факторов в развитии организации и организационном успехе. Сторонники этой теории считают, что во внимание должна приниматься не только «техническая», но «институциональная» среда, в которой действует организация. Регулятивные, нормативные, культурно-когнитивные характеристики среды предопределяют «социальную пригодность» организации. Важную роль в достиже-

 

-33-

нии организационного успеха играют символические элементы – схемы, типификации, сценарии, которые выполняют важные независимые функции в формиовании организационной структуры и организационного поведения[46].

Анализ периода системной ориентации в управленческих науках и социологии управления позволяет сделать заключение о том, что организационный успех может рассматриваться на разных уровнях. Во-первых, это – внутриорганизационный уровень. В центре внимания в этом случае оказывается контекст деятельности отдельно взятой организации, главным образом уровень ее материальных, информационных и человеческих ресурсов. В обобщенном виде успех организации ассоциируется с эффективностью стратегии ее выживания и развития. Во-вторых, это – межорганизационный уровень. Организационный успех детерминирован в этом случае положением в «организационной популяции», состоящей из организаций сходного типа и конкурирующих в единой социальной нише. Наконец, в-третьих, это уровень организационной институционализации. Здесь подразумевается, что организация независимо от своего типа должна достигать успеха, действуя в общей для своих партнеров и конкурентов социальной среде.

Результатом второго периода становления организационно-управленческих наук и социологи управления стало появление большого количества конкурирующих теорий и концепций. Это обстоятельство затрудняло понимание и объяснение важных организационных феноменов, в том числе и феномена организационного успеха. Это дало основание некоторым теоретикам определить сущность этого периода как «этапа продолжительных деструктивных парадигмальных войн»[47]. Однако с начала 90-х годов XX века ситуация стала меняться, что дает основание говорить о начале третьего периода в становлении организационно-управленческих наук и социологии управления. Он характеризуется нами как период «интегративной ориентации». В научной литературе имеется много свидетельств попыток преодоления концептуальной разобщенности. Так, работы Дж. Баума и Х. Олдриха представляют собой аккомодацию теорий «непредвиденных обстоятельств», с одной стороны, и организационно-экологических и институциональных взглядов, с другой[48].

Подобные свидетельства интеграции ранее казавшихся непримиримыми концепций можно проследить в отношении институциональных и экологических теорий, теории операциональной стоимости и институциональных взглядов[49]. Процессы интеграции затронули и контекст уровней анализа организационных процессов, в том числе и организационного успеха. Вместо того, чтобы рассматривать внутриорганизационные, межорганизационные и институ-

 

-34-

циональные уровни как изолированные, ряд исследователей продемонстрировал продуктивность комплиментарного подхода, при котором они составляют взаимосвязанные аспекты организационной жизни[50].

Организационные социологи давно отстаивают тезис о том, что существующие организации закономерно различаются по своим размерам и структурным формам, действуют в различных экономических секторах. Отсюда – интерес не только к коммерческим, но и к некоммерческим, неправителльсвенным и общественным организациям[51].

Еще одним свидетельством интеграционных процессов стала интенсификация социологической направленности организационных исследований. Такие дисциплины как социология организаций, социальная стратификация, социология гендерных и этнических различий пользуются все большей популярностью. Кроме этого, укрепляются междисциплинарные связи между теорий организаций и управления с такими разделами социологии как политическая социология, экономическая социология, социология культуры[52].

Теоретическая и научно-практическая проблематика этого периода относится к вопросам:  (а) определения организационных границ; (б) отношений организаций с внешним окружением; (в) вариативности форм организационной структуры. Поскольку каждая из них, так или иначе, соотносится с проблематикой организационного успеха, остановимся на ней несколько более подробно.

1. Определение организационных границ.

Вопрос об организационных границах фигурировал в работах по организационной тематике со времени М. Вебера.  М. Вебер определял организации как закрытые системы, доступ в которые открыт ограниченному числу лиц, составляющих ее персонал. С утверждением представлений об организации как открытой системе, теоретики признали ее зависимость от различных видов взаимодействий с окружающей ее экономической и социальной средой. Однако сохранялась

 

-35-

 тенденция подчеркивать потребность организации устанавливать свои собственные границы, защищающие ее от внешнего влияния. Исследователями предлагались различные концепции организационных границ, главными эмпирическими переменными которых становились (а) персонал: спецификация ролей, критерии членства, идентичность; (б) отношения: частота взаимодействий, коммуникативная структура; (в) деятельность: характер выполняемой работы, ритуалы; (г) нормативные и юридические критерии: форма собственности, особенности контрактных отношений.   

Несомненно, что в последние десятилетия организационные границы стали более открытыми и гибкими. Расширяется практика использования временной и частичной занятости, в рабочие команды и проектные группы часто включаются члены независимых фирм и предприятий, образуются альянсы с партнерами и даже конкурентами[53]. Все это сигнализирует не столько об исчезновении организационных границ, сколько об изменениях в их композиции, протяженности, поддерживающих механизмах. Организационный успех, следовательно, ассоциируется с продуктивными изменениями в этом аспекте организационной жизнедеятельности.

2. Отношения с внешним окружением. С изменением понимания сущности организационных границ тесно связан вопрос о том, как в изменившихся социально-экономических условиях организация взаимодействует со своим внешним окружением. На протяжении первых двух периодов стратегия такого взаимодействия могла быть определена как «интернализация» и была направлена на поглощение или ассимиляцию тех элементов внешнего окружения, которые были препятствием для ее эффективной деятельности. Поглощение означало включение этих элементов в рамки формальных организационных границ. Организации начинали осуществлять эту стратегию с поглощения рабочей силы, технологий, а их рост сопровождался объединением вкладов, маркетинговых систем и систем сбыта[54]. Однако, начиная с последних десятилетий XX века, намечается обратная тенденция, состоящая в стремлении организаций освободиться от различных структурных компонентов и функций. Эта тенденция определяет общую стратегию «экстернализации» – вынесение ряда организационных структур за границы организации и перевод исполнения некоторых функций на контрактную основу. Стратегия экстернализации оказывает сущест-

 

- 36-

 

Таблица 1

Историко-логический анализ концептуализации

организационного успеха

Период развития социологии управления, организационных и управленческих научных

Дисциплин

Доминирующие теоретические принципы

Концептуализация представлений об организационном успехе

Период инструментальной ориентации (конец XIX – середина XX веков)

Обеспечение стандартизации действий работников для структурирования и координации производственных функций; опора на признаваемую способность работников к рациональному поведению

1. Организационный успех достигается при условии соответствия организации признакам внеконтекстной идеально-типической модели, призванной обеспечить реализацию идеи иерархичности и формализации организационных отношений

2. Организационный успех достигается при проявлении внимания к сложным индивидуальным мотивам трудовой деятельности, при решении

 

 

вопросов соотношения формальной и неформальной организационной структуры, разделяемых организационных норм, конфликтных отношений между работодателем и управленцем и работниками

Период системной ориентации (середина XX века – 80-е

Признание того, что организация является системой, сочетающей в себе

1. Организационный успех обеспечивается гибкостью системы при столкновении с динамичными и

 

-37-

Окончание Таблицы 1

Период развития социологии управления, организационных и управленческих научных

Дисциплин

Доминирующие теоретические принципы

Концептуализация представлений об организационном успехе

годы XX века)

инструментальную и социальную направленность

непредсказуемыми  внешними экономическими и социальными обстоятельствами.

2. Организационный успех ассоциируется с эффективностью  способов, которые используются для снижения степени издержек в деятельности организации.

3. Успех организации зависит от стабильности и продуктивности отношений менеджмента с людьми, выполняющими административные социально-управленческие функции.

4. Показателями организационного успеха являются  конкурентоспособность, возможность корпоративного лоббирования интересов, способность к  формированию стратегических союзов.

5. Организационный успех разделяется организациями общего  типа, развитие которых имеет общую динамику  

Период интегративной ориентации (конец XX века– начало XXI века)

Преодоление концептуальной разобщенности и признание взаимодополнительности инструментальной и социальной направленности в деятельности организации

1. Организационный успех связывается с композицией организационных границ и с действием поддерживающих их управленческих механизмов.

2. Организационный успех обеспечивается компромиссным сочетанием стратегий интернализации и экстернализации, представляющими собой различные варианты взаимодействия организации с внешним окружением

 

 

 

-38-

венное влияние на работников, которые обнаруживают, что договор «стабильность в обмен на лояльность» больше не действует. Социологами было предложено несколько объяснений перехода  к стратегии экстернализации[55].  Одно из них сводится к изменениям, происходящим в широких социальных системах. По мнению У. Скотта, все большее число аспектов социальных отношений приобретает свойства инструментальных систем, жестко увязывающих результат с набором средств его достижения. Поэтому необходимость изолированного существования какой-либо системы уменьшается. Напротив, достижение целей становится возможным в сотрудничестве с системами, деятельность которых подчинена общей логике. В этом смысле, «не столько организации поглощают общество, сколько общество поглощает организации»[56].  Организационный успех, при этом, обеспечивается компромиссным сочетанием стратегий интернализации и экстернализации.

Таким образом, историко-логический анализ направлений в концептуализации организационного успеха раскрывает его динамическую природу.  В разные периоды становления социологии управления, теории менеджмента, организационной теории он ассоциируется с инструментальными, системными и интегративными организационными характеристиками. Результаты историко-логического анализа представлены в Таблице 1.

 

 

§ 3. Парадигмальный подход к организационному успеху

В третьем параграфе организационный успех рассматривается в ином ракурсе, а именно, с точки зрения парадигмальных отношений, находящих проявление во всех сферах социальных наук. Ретроспективно большая часть теорий и концепций, доминировавших в социальных науках на протяжении XX века, может быть названа «модернистскими». Эти концепции соответствуют различным технико-материальными условиям, служат обоснованием различных форм институализации, описывают разнообразные культурные практики. Вместе с тем, невозможно отрицать, что в последние два-три десятилетия модернистские концепции в социальных науках постепенно утрачивают исключительность и сосуществуют с взглядами, характеризуемыми иными ми-

 

-39-

ровоззренческими и методологическими ориентирами. Примерами могут служить работы в области истории (Ф. Фукуяма), социальной идентичности (К. Герген), социальных репрезентаций  (Дж. Маркус, М. Фишер), психологии  (И. Паркер, Дж. Шоттер), философии (Р. Рорти)[57].

Это направление в науке обозначается как постмодернизм и противопоставляется традиционным подходам по метатеоретическим (онтологическим и эпистемологическим) основаниям. В данном параграфе нами рассматриваются признаки, позволяющие отнести те или иные организационно-управленческие концепции к модернистской парадигме и определить, в чем состоит специфика постмодернистского «поворота». В более широком смысле это означает артикуляцию некоторых конституирующих положений, которые определяют характер организационной науки – ее основных исследовательских форм, теоретических предпочтений, прикладных практик. Нами выявлен ряд признаков, общих для разнообразных подходов в управленческой науке и социологии управления, независимо от времени их появления. Речь идет о таких признаках, как субъективная рациональность, эмпирический характер знаний, языковая репрезентация.

1. «Субъективная рациональность». Многие ученые согласны с тем, что модернистское мировоззрение имеет глубокие корни в научных представлениях эпохи Возрождения и связано с именами Р. Декарта, Дж. Локка. Э. Канта. Эпоха Возрождения была историческим водоразделом во многом благодаря признанию индивидуальной рациональности. Мыслители того времени отстаивали идею о том, что присуща способность управлять развитием своих способностей на основе наблюдений за внешним миром и размышлений о нем. По словам Р. Декарта, «только моя собственная мысль является фундаментом для всего остального». Идея индивидуальной рациональности в XX веке была положена в основу создания научных организационных дисциплин. Последствия имели двойственный характер. Во-первых, индивидуальное сознание и поведении работников и менеджеров стало основным предметом изучения. Во-вторых, сама организация стала субпродуктом индивидуальной рациональности исследователя. С одной стороны, если индивидуальная рациональность является главным фактором поведения, то его изучение становится основным источником процветания орга-

 

-40-

низации. С другой – только специально подготовленный исследователь получит доступ к секретам индивидуального поведения, осуществляя такие исследования.

Эти представления получили развитие в большом количестве концепций, описывающих взаимодействие индивида и организации. Так, «тейлоризм» со всей очевидностью является модернистской моделью такого взаимодействия, рассматривая работника как квази-рационального субъекта, реагирующего на различные стимулы (приказы, поощрения и т.п.). Несмотря на дегуманизирующие характеристики, «тейлоризм» стал предпосылкой современных представлений о принципах организационного планирования, координации и контроля. Эти принципы явились основанием для разработки и внедрения таких управленческих технологий, как «расширение рабочих функций», «ротация рабочих функций», «обогащение рабочих функций», «управление посредством постановки целей» и т.д., интенсивно использовавшихся в 70 - е годы XX века. Примерами управленческих технологий более позднего времени могут служить программирование бюджета и управление качеством, которые основаны на рациональном функционировании системы «вход-выход».

Подобным образом взгляды на субъективную рациональность сыграли роль в возникновении концепций «идеального менеджера». Уже упоминавшаяся теория «непредвиденных обстоятельств» предписывает шаги, которые может предпринять менеджер для создания оптимального баланса между организацией и внешней средой. Теория ожиданий (В. Врум), теории лидерства, ориентированного на достижение целей (З. Хаус, Е. Локк) базируются на представлениях о субъективной рациональности. То же самое можно сказать в отношении обучающих программ для управленцев, предназначенных  для формирования уровня компетентности, необходимого для эффективной управленческой деятельности[58].

Приверженность субъективной рациональности определяет и контуры макроорганизационных теорий. Как пишут Купер и Бьюрелл, «…значимость современной корпорации определяется тем, что развивает идею эффективности деятельности, особенно в экономическом аспекте, и создает реальность, внедряя социальные отношения в соотвествии с моделью функциональной рациональности[59]. Свой вклад в идеологию субъективной рациональности в

 

-41-

системе организационных дисциплин внесли концепции общих систем Болдинга и кибернетики Винера.

Наконец, идеи субъективной рациональности имеют прямое отношение к научной деятельности самих специалистов, занятых организационными проблемами, в частности организационных консультантов. Консультант, согласно традиционным стандартам, должен быть человеком, который, благодаря специальной подготовке, мыслит более объективно, глубоко и творчески и таким образом способствует повышению эффективности работы организации.

Таким образом, субъективная рациональность в качестве парадигмального модернистского признака предопределяет сущность организационного успеха. В данном случае он является производным от использования логически обоснованных и эмпирически верифицированных теорий. Стремление получить эмпирически достоверные знания об организационных процессах является следующим признаком модернистской парадигмы в сфере организационных дисциплин.  

2. Эмпирический характер знаний. Традиция полагаться на результаты контролируемого наблюдения тоже берет начало в дискурсе эпохи Возрождения. Этот акцент со всей полнотой проявляется в эмпиристской философии и логическом позитивизме. Для логических позитивистов только предположения, однозначно связанные с результатами наблюдений, могут рассматриваться в истинно научном контексте, и лишь тщательная проверка гипотез ведет к приращению научного знания.  В области поведенческих и социальных наук эти взгляды не только послужили рационализирующим приемом, позволившим поставить их в один ряд с химией и физикой, но стимулировали огромный интерес к исследовательской методологии и статистике. 

Организационные теории изначально произрастали именно на этой почве. Исходным являлось предположение, что существует конкретная организационная реальность познаваемая посредством эмпирического изучения. В качестве иллюстрации можно привести цитату из статьи У. Вольфа в первом номере «Журнала академии менеджмента», вышедшего в 1958 г.: «Мы можем описать организацию как живое существо; она имеет конкретное социальное окружение, формальную структуру, цели и разнообразные потребности»[60]. Т. Парсонс определял организацию как «социальную систе-

 

-42-

му, ориентированную на достижение специфических целей, которая вносит вклад в функционирование более сложных систем, обычно общества в целом»[61].  В связи с этим он настаивает на широком использовании измерений и оценок при изучении организаций.

В этом контексте ученые, занимающиеся организационными проблемами, должны стремиться к выявлению переменных, поддающихся стандартизации и объясняющих причинные отношения феноменов в организационной сфере. Например, в аксиоматической теории Дж. Хейджа  описан ряд таких переменных: стратификация, самодостаточность, экономическая эффективность, удовлетворенность работой[62]. Уоринер, Холл и МакКелвер даже призывали разработать стандартный список наблюдаемых переменных для описания организаций[63].

Ориентация на процессы наблюдения и измерения оказала влияние на теории эффективности и успешности организаций. Эти теории делают акцент на необходимости постоянного сбора информации, фактов для целей оптимизации процедур принятия решений. Например, большинство ранних теорий рационального принятия решений базировались на признании ведущей роли эмпирических фактов. При этом постоянно подчеркивалась тесная взаимосвязь процедур сбора данных и статистических и других математических процедур. 

3. Языковая репрезентация. На первый взгляд, следующий признак модернистски ориентированного дискурса в управленческих и организационных дисциплинах играет меньшую роль по сравнению с индивидуальной субъективностью и эмпиризмом. Тем не менее, он представляет интерес с точки зрения взаимосвязи модернистского и постмодернистского дискурсов. Речь идет о функциях языка как в науке, так и в культуре в целом. Вновь обращаясь к эпохе Возрождения (идейному источнику модернизма), можно обратиться к словам Дж. Локка, по мнению которого «слова являются выражением внутренних убеждений». Они выступают в качестве обозначения идей, благодаря чему те могут быть доступны другим людям, передаваться от одного индивида к другому.

Этот взгляд на сущность языка как внешнее выражение индивидуально и коллективной ментальности используется в модернистском дискурсе организационных и управленческих наук. Его функции кажутся настолько очевидными, что до недавнего време-

 

-43-

ни данной проблематике отводилось не столь много места на страницах научной литературы. Однако ее имплицитное присутствие все же очевидно. Прежде всего, язык в рамках организационных и управленческих наук рассматривался как главное средство формулировки результатов наблюдений  и теоретических обобщений. Слова, таким образом, репрезентируют «истину» или «знания» – на страницах журналов, в лекциях, книгах, в процессе консультирования.

Эта же убежденность в способности языка репрезентировать реальность, в соединении с концепциями рациональности и эмпиризма, является частью понимания организационной структуры и коммуникации. В успешной организации различные группы специалистов генерируют данные, релевантные их специфическим функциям. На основании этих данных с использованием организационных коммуникационных каналов осуществляется процесс принятия решений с целью координации действий. Таким образом, языковая репрезентация с акцентом на рациональность и эмпиризм функционирует в интересах специализации функций, иерархичности[64].

Кроме этого, репрезентативная функция языка позволяет осуществлять оценку текущего состояния дел в организации и планирование более успешных форм ее деятельности. Если природа объективного мира познается в языке, имеется возможность перепроверки эффективности прилагаемых усилий, составления планов на будущее, которые становятся общим достоянием. Результатом будет движение к «объективной истине», получение достоверных знаний, на основе которых можно осуществлять точные предсказания, способствуя, тем самым, организационному успеху. «С развитием науки, предметом которой является организационное администрирование, ее акцент  все больше будет переноситься на точное отражение причинно-следственных отношений, на использование эмпирических данных для подтверждения и опровержения гипотез о характере этих отношений. Тогда результаты различных исследований могут быть интегрированы для аккумуляции доказательств научности используемых на практике принципов»[65].

В соответствии с характеристикой Д. Белла, современной общество организовано вокруг знаний для достижения целей социального контроля и внедрения инноваций и продуктивных измене-

 

-44-

ний. Подобный взгляд на научный прогресс может быть спроецирован и в сферу организационных и управленческих научных дисциплин. Большинство сегодняшних теорий и прикладных технологий в этих дисциплинах основано на модернистских представлениях. Однако во многих областях науки, особенно в социальных науках, возникает понимание ценности иных идейных и методологических ориентаций. Часто это понимание носит критический характер и сопровождается усилиями демонтировать модернистские теоретические установки и практики. На наш взгляд такая критика не должна быть направлена на разрушение традиций, а на поиск альтернативных позитивных решений проблематики организационного успеха. Поэтому далее мы кратко остановимся на сущности критики модернистского направления и обозначим некоторые составляющие постмодернистского дискурса в организационных и управленческих научных дисциплинах. 

Важным аспектом критики является концепция индивидуальной рациональности[66]. Основным объектом критики в данном случае является язык, который для модернистов служит наиболее очевидным выражением индивидуальной рациональности.

В постмодернистком понимании язык является самодостаточной системой, которая предшествует индивидуальному существованию индивида и продолжает свою жизнь даже в его отсутствие. С этой точки зрения, говорить нечто как рациональный субъект, значит становиться частью уже существующей системы, пользоваться имеющимися в ее распоряжении средствами и формами выражения мыслей. В более широком смысле, «действовать рационально» – не означает эксплуатировать внутренние функции «мыслей», а предполагает участие в разнообразных формах культурной практики. Рациональность не является главенствующей формой логики, а существует как часть специфических риторических умений и приемов. В результате, имеется немного оснований полагать, что существуют специфические рациональные процессы, за которыми скрываются логические аргументы. Рациональность означает лишь «игру по правилам в рамках определенной культурной традиции».

Эти аргументы заставляют обратить пристальное внимание на культурные факторы и формулировать принципы трансцедентной или независимой от культуры рациональности. В наиболее полном виде такое понимание рациональности представлено в феминист-

 

-45-

ской и кросс-культурной сфере социальных наук. Критические доводы их представителей сводятся к тому, что в рамках культуры существуют различные уровни рациональности. Благодаря, например, наличию ученой степени, проживанию в мегаполисе или другим подобным культурным маркерам, некоторые индивиды рассматриваются как более рациональные (умные, проницательные), чем другие, и, следовательно, как более отвечающие требованиям, налагаемым руководящими должностями или лидерскими позициями. В результате, несмотря на то, что идеи Возрождения, в принципе, направлены против средневековых форм тоталитаризма, они дают толчок к появлению новых, более изощренных его проявлений.

Постмодернизм предлагает иное понимание рациональности[67]. В его основе опять-таки лежит своеобразное понимание функций языка. Язык по своей природе является предметом и продуктом обмена во взаимоотношениях людей. Не существует индивидуального языка. Создавать символическую систему для индивидуального использования, означает аутизм. Жизнеспособность языка зависит от коллективной  кооперации, совместных действий. Производство смысла – коллективное достижение. Поэтому, если, как сказано выше, рациональность достигается посредством использования языка (ли действий, соотносимых с данным языком), то сама рациональность является формой коллективной практики, коллективного участия. Говорить рационально, значить говорить в соответствии с конвенциями, принятыми в культуре. Рациональное бытие – это не проявление индивидуальности, а культурно скоординированная деятельность.

Другой аспект критики модернизма касается сущности научного метода. Принято считать, что в его рамках изощренные измерительные и статистические процедуры обеспечивают научное понимание феномена. С постмодернистской точки зрения, методология сама по себе не накладывает требования на описание и интерпретацию данных. Это объясняется тем, что то или иное понимание феномена уже теоретически нагружено, точно также, как использующийся для его исследования метод. Исследование может быть осуществлено только тогда, когда отдано предпочтение какой-либо теории. Априорный выбор теории детерминирует результаты исследования. Например, если ученые, изучающие организационные

 

-46-

процессы, предпочитают точку зрения, согласно которой индивид – это субъект принятия рациональных решений, исследование целесообразно проводить на основе методологии информационной эвристики, различать эвристические стратегии, экспериментально устанавливать условия, при которых различные стратегии наиболее эффективны. Если же исследователь является приверженцем психоаналитических идей и рассматривает организационную жизнь как направляемую подсознательной динамикой, исследовательской реальностью становится проблематика, например, символической авторитарности или неосознаваемых потребностей. В качестве исследовательского метода приоритетными станут проективные техники. Результатом первого исследования никогда не будет открытие «подавляемых желаний», а второе ни в коем случае не обнаружит стратегий когнитивной эвристики. Таким образом, говорить о «организационной системе», «стиле лидерства» и тому подобное, – значит говорить только с точки зрения огромного набора формулировок, составляющих специфическую культурную традицию. 

Наконец, еще один аспект критики модернизма возвращает нас к проблеме языковой символизации. Так как в постмодернистском дискурсе язык рассматривается как атрибут культурных процессов, описания реальности не являются манифестациями или проекциями «ментального зеркала», т.е. личных наблюдений и восприятий. Результаты научных исследований тоже не являются прямым отражением наблюдений за объективной реальностью. Однако, возникает вопрос, чем заменить взгляды на функции языка, если отбросить их модернистское понимание. Для ответа можно обратиться к работам Л. Виттгенштейна[68]. Его точка зрения состоит в том, что языковые функции приобретают значение не в ментальных или субъективных интерпретациях, а будучи использованы в деятельности. Для этого им введено понятие «языковые игры». Иными словами, язык приобретает значение в рамках различных форм взаимодействия. Говорить об истине, в этом смысле, означает не описывать точную картину того, что происходит в реальности, а принимать участие в ряде социальных конвенций. Следовательно, для того, чтобы быть объективным, необходимо соблюдать правила данной культурной традиции.

Исходя из этого, можно говорить, что в постмодернистском дискурсе язык не является отражением реальности, но сам консти-

 

-47-

туирует ее. Язык не описывает деятельность, но сам является деятельностью. Тогда, заниматься наукой, проводить научные исследования – значит участвовать в наборе субкультурных взаимоотношений. По мере того, как результаты научных исследований, например, выводы о информационном характере организационных процессов, становятся всеобщим достоянием, они входят в состав научного культурного фонда и определяют способ понимания организационных процессов. Отношение к организации как информационной системе или менеджерам как индивидам, руководствующимся рациональным расчетом, является формой культурной жизни, которая превалирует над другими возможными.  

Такое релятивистское понимание языка ставит под сомнение модернистский тезис о бесконечном накоплении научных знаний[69]. Так как научная теория не является картой, отображающей существующие в реальности условия, исследование не может иметь целью ее уточнение. Научное исследование может способствовать совершенствованию технических достижений, но оно не улучшает описание и объяснение реальности. Описания и объяснения служат, скорее, маркерами для индексации научных результатов. Смена одного объяснения на другое не приближает к «абсолютной истине», а только подменяет одно объяснение другим. Сказанное, конечно, не ставит под сомнение способность научного исследования формулировать предсказания и разрабатывать новые формы технологий. Внимание здесь привлечено к тому, что сопровождающие их описания и теоретические объяснения не являются точной картиной реальности.

Для того, чтобы оценить предложенную точку зрения, достаточно представить, что традиционная позитивистская наука будет стремиться к созданию единого языка. В этом случае произойдет сужение диапазона описаний и объяснений за счет отбрасывания «ложных», «неточных», «противоречивых» языковых форм. С постмодернисткой точки зрения последствия такого единоголосия разрушительны для науки. Культуру составляют разнообразные способы выражения описаний и объяснений, которые в свою очередь, сами играют конституирующую культурную роль. Уничтожение возможности по-разному говорить феноменах культуры, следовательно, приведет к обеднению самой культуры, а, следовательно, и науки. Задачей является отказаться от акцента в науке на «единственный

 

-48-

лучший результат» в пользу разнообразия конструкций. Иными словами, тоталитаризм заменяется плюрализмом.

Завершая рассмотрение посмодернистского научного дискурса, необходимо отметить, что постмодернистская критика традиционной науки состоит в сомнениях по поводу теории рациональности, исключительности строгих научных методов и возможности получить объективные знания. В контексте организационных и управленческих наук эти сомнения относятся к проблематике выживаемости теорий эффективного лидерства, научно обоснованного организационного трансформирования, способности самой науки к приращению знаний об организационной реальности.

Таким образом, единство предметного поля социологии управления обеспечено широким спектром социолого-управленческих теорий, базирующихся на эмпирических исследованиях. В явной или неявной форме в каждой из них формулируется вопрос о критериях и способах достижения организационного успеха. В связи с этим необходимо рассмотрение организационного успеха как теоретического конструкта. Такое рассмотрение возможно осуществить с точки зрения двух различных контекстов: историко-логического и парадигмального.

С историко-логической точки зрения в становлении социологии управления и связанных с ней организационных и управленческих дисциплин можно выделить периоды «инструментальной» «системной» и «интегративной» ориентации. Критерием подобной периодизации являются различные подходы к формулировке и решению наиболее актуальных теоретических и прикладных задач, возникавших в предметном поле анализируемых научных дисциплин. В первом периоде представления об организационном успехе концептуализируются, с одной стороны, посредством выполнения условия соответствия организации признакам внеконтекстной идеально-типической модели, призванной обеспечить реализацию идеи иерархичности и формализации организационных отношений, а с другой – при проявлении внимания к сложным индивидуальным мотивам трудовой деятельности, при решении вопросов соотношения формальной и неформальной организационной структуры, разделяемых организационных норм, конфликтных отношений между работодателем и управленцем и работниками.

Во втором периоде, характеризующемся появлением множества разнообразных системных организационных концепций, организационный успех

 

-49-

 ассоциируется со способами, которые выбираются для обеспечения выживания организации в конкурентной среде и ее стабильного развития. В рамках третьего периода – периода попыток преодоления концептуальной разобщенности, – организационный успех связывается с композицией организационных границ, с действием поддерживающих эти границы управленческих механизмов, а также с компромиссным сочетанием стратегий интернализации и экстернализации, представляющими собой различные варианты взаимодействия организации с внешним окружением.

Критический анализ социальных наук приводит к выводу о существовании в их предметном поле парадигмальных отношений между различными теориями и концепциями. Социология управления и связанные с ней научные дисциплины не являются исключением. Организационный успех, как теоретический конструкт и объект социально-управленческих исследований, имеет специфические объяснение и интерпретацию в рамках модернистской и постмодернисткой парадигм. В следующем главе мы обратимся к реконструкции положений организационных и управленческих дисциплин с точки зрения постмодернисткой парадигмы, а также рассмотрим актуализирующиеся в контексте полипарадигмальности современных социальных наук проблемы исследовательских методов изучения феномена успеха.

 

 

-55-

Глава 2. Конструктивистская парадигма и исследовательские методы изучения успеха

 

§ 1. Конструктивистская парадигма исследования организационного успеха

Субъективная рациональность, эмпиризм, языковая репрезентация организационных процессов выступают положениями, конституирующими представления об основных направлениях исследований, теоретических выводах и их практическом применении в области социологии управления в границах модернистской парадигмы. В постмодернистской парадигме индивидуальная рациональность сменяется пониманием участия человека в деятельности организации, опосредованном и координируемом культурными конвенциями. Эмпирическая ориентация исследовательских практик использует иные эпистемологические ценности, концентрирующиеся вокруг признания включенности ученого в исследовательский процесс, который направлен на конституирование разделяемых научным сообществом значений и смыслов. Наконец, языковая символизация рассматривается не как средство отображения универсальной истины в отношении реальности, а как инструмент плюрализма при выдвижении и отстаивании различных точек зрения. Концептуализация организационного успеха в названных парадигмах отличается, прежде всего, по критериям универсальности его основных признаков и факторов, с одной стороны, и плюрализма методологических и теоретических подходов, с другой.

В первом параграфе второй главы мы обращаемся к описанию контуров организационных и управленческих дисциплин так, как они представлены в посмодернистком дискурсе. При этом мы опираемся на работы Р. Купера, Дж. Бьюррела, С. Клега, К. Гергена,

 

-56-

Т. Тэнченкери, Д. Боуи, М. Каласа, и других авторов[70], раскрывающих потенциал объяснительных возможностей постмодернистской парадигмы в интересующей нас области науки.

Вместе с тем, обширные и не всегда четко определенные границы постмодернисткого научного дискурса заставляют нас сосредоточиться лишь на одном его аспекте, представленном в конструктивистской парадигме, начало существованию которой в социологии науки было положено П. Бергером и Т. Лукманом.

Для многих социологов и представителей организационных и управленческих дисциплин понятие конструктивизма ассоциируется с релятивистскими посмодернистскими тезисами. Это не обеспечивает принятия достоинств концепции П. Бергера и Т. Лукмана в глазах многих приверженцев традиционных взглядов. Часто имеет место непонимание эпистемологических характеристик конструктивизма, не вполне проясненным остается значение социально конструктивистских аргументов для социологии управления и смежных с ней наук. Это значение касается не только эпистемологических аспектов, но и в равной, и даже в большей мере, онтологических предположений, которых придерживается социология. Для того, чтобы преодолеть путаницу, связанную с конструктивизмом, как одним из проявлений постмодернистских течений в современных социальных науках, и достичь его точного понимания, необходимо прояснить исходное значение термина. В частности, важно определить, что именно может быть конструируемо, а что нет. Также важно определить, против какой позиции в социальных науках, в том числе в социологии управления, направлены аргументы конструктивизма. Только исходя из ясного понимания применения этих обстоятельств можно получить его адекватную оценку. 

Как уже отмечалось, отправной точкой рассуждений является классический для конструктивизма труд П. Бергера и Т. Лукмана «Социальное конструирование реальности». В этой работе понятие социального конструирования соотносится с двумя ясно различимыми тезисами. П. Бергер и Т. Лукман начинают свою книгу с утверждения, что реальность создается в процессе социального взаимодействия. Однако они сразу делают оговорку, что под «реальностью» они понимают нечто иное, чем мир, существующий независимо от взглядов и желаний человека. «Реальность» для них есть только то, что ограничено взглядами, которыми  люди обладают

 

-57-

относительно этого мира. Это концепция реальности, а не сама реальность. Таким образом, их первый тезис формулируется следующим образом: «Взгляды на реальность создаются в процессе социального взаимодействия». Следует отметить, что П. Бегрер и Т. Лукман не сводят содержание этих взглядов исключительно к зависимости от социальных процессов, а только утверждают, что социальные процессы играют большую роль в формировании этих взглядов. Следовательно, первый тезис нельзя назвать релятивистским; более того, и это подчеркивают сами авторы, он далеко не нов.

Далее П. Бергер и Т. Лукман обращаются ко второму тезису, который также относится к понятию социального конструирования. Социальные институты и люди создаются в социальной интеракции. Здесь П. Бергер и Т. Лукман вновь говорят о социальном конструировании реальности, но для того, чтобы подчеркнуть, что конструируются не только взгляды на реальность, но и сама реальность. В этом смысле второй тезис гораздо более радикален, чем первый, но одновременно сфера его применения гораздо более ограничена. В то время, как первый тезис относится к взглядам на все аспекты реальности, использование второго ограничено понятиями «институтов» и «личности», и не относится к живой природе. П. Бергер и Т. Лукман со всей очевидностью признают, что природа накладывает ограничения на конструктивные возможности. Они указывают, например, что социальное поведение в какой-то части, несомненно, опосредовано биологическим факторами. П. Бергер и Т. Лукман соединяют эти два тезиса о социальном конструировании в третий, который часто называют «тезисом рефлексивности»: «взгляды на реальность, которые конструируются в социальном взаимодействии, играют важную роль в (пере) конструировании институтов и людей». Не только социальные процессы конститутивны в формировании взглядов, но диалектически сами взгляды тоже воздействуют на социальные процессы через дискурсы и действия. 

П. Бергер и Т. Лукман не претендуют на оригинальность этого тезиса и даже, кажется, принимают его как аксиому. С их точки зрения, исследование процессов социального конструирования и рефлексивные отношения между ними составляют важную составляющую предметного поля эмпирической социологии.

Опираясь на изложенные методологические позиции, в данном параграфе мы формулируем свое отношение к трем аспектам, рас-

 

-58-

смотрения организационной реальности в рамках конструктивистской парадигмы, которые, по нашему мнению, представляют наибольший интерес с точки зрения общей тематики нашего исследования: роль и место исследовательских технологий (1), критическая рефлексия (2), конструирование организационной среды (3).

1. Роль и место исследовательских технологий. Как уже отмечалось, в модернистском дискурсе технологии эмпирического исследования (эксперимент, моделирование, включенное наблюдение, изучение общественного мнения, статистическая оценка) использовались для оценки и обоснования различных теорий и гипотез, например, относительно организационного поведения. В постмодернистском дискурсе такая исследовательская методология теряет статус единственного критерия при нахождении истины. С помощью исследовательских технологий можно получать данные, но как само получение данных, так и их интерпретация неизбежно сопрягаются с культурными и языковыми факторами (метафизическими установками, теоретическими взглядами, вариантами используемых методологических оснований). Таким образом, исследование не подтверждает и не отрицает какую-либо теоретическую позицию без учета эмпирической неоднозначности и культурной опосредованности выводов. Естественно, постмодернистская позиция не отвергает возможности использования эмпирических технологий для некоторых практических целей. Несмотря на наличие скептицизма в отношении объективистского и реалистского характера науки в целом, конкретные управленческие технологии, такие как «передача информации», «автоматизирование производства», «управление качеством», в данном дискурсе вовсе не отвергаются. Сомнения существуют не по поводу исследовательских методов или технологий, а в отношении выводов об универсальности и непреложной истинности описаний и объяснений, содержащихся в выводах исследования. Следовательно, исследовательские технологии не исключаются полностью из постмодернистского организационного контекста.

Во-первых, это справедливо по отношению к технологиям, обеспечивающим предсказание протекания важных организационных процессов. Например, это предсказание эффекта действий отдельного индивида или рабочей команды при производстве той или иной продукции на конвейере, товарооборота, уровня проявлений

 

-59-

несанкционированных действий (например, хищений), полезности тех или иных нововведений и инноваций. Во-вторых, измерение и оценка различных видов умений, результатов обучения, ценностных ориентаций может иметь позитивные последствия для организации. Результаты, полученные при использовании традиционных исследовательских технологий, могут внести вклад в возникновение новых способов понимания организационных процессов. Однако это справедливо до тех пор, пока такие понятия как «команда», «ценности», «компетентность» не объективицируются и не универсализируются, а сохраняют чувствительность к конкретному организационному контексту. В этом случае, использование традиционных исследовательских технологий не противоречит постмодернистской аргументации. 

Несмотря на то, что постмодернистский дискурс переносит акцент на исследование локальных и практических организационных проблем, он, в тоже время, подразумевает расширение концептуальной исследовательской базы. Вместо того, чтобы поддерживать теоретические построения различных научных анклавов, исследовательские технологии могут выполнять социальные функции. Исследование в этом случае становится средством увеличения и раскрытия позитивного организационного потенциала. Примером может служить технология «исследования действием», которая «изменяет традиционные роли исследующего и исследуемого в интересах решения задачи получения конкретных контекстуально нагруженных знаний»[71].

Кроме этого, различные исследовательские стратегии могут способствовать проявлению позитивного организационного потенциала в отношении маргинализированных, непривилегированных групп. До нынешнего времени больше внимания уделялось выяснению причин, по которым возникали негативные явления. Постмодернистский дискурс позволяет исследовать эти феномены на более высоком уровне. Например, М. Калас и Л. Смиркич проясняют риторические и культурные аспекты феномена лидерства, как «развращающей практики»[72].

Дж. Мартин рассматривает гендерные конфликты  с точки зрения дихотомии личных и публичных организационных контекстов[73]. С. Нкомо анализирует расовые и национальные аспекты  организационной жизни[74].

 

-60-

 

Эти формы анализа существенны  для постмодернистского организационного дискурса и используют инновационные практики и методологии не только для прояснения сущности маргинализированных и непривилегированных организационных ролей, но и в интересах тех, кто непосредственно вовлечен в негативные организационные контексты.

Наконец, расширение концептуальной исследовательской базы может порождать взгляды и практики, которые еще не получили реализации. Технологии, направленные на решение этой задачи, принимают форму диалогических методов. Диалогические методы часто позволяют преодолеть ограничения рутинной организационной реальности и, на основе совместных усилий сформулировать способы понимания или действий, предполагающих продуктивное использование большего количества идей. Как предполагают  М. Ковалевски и М. Дирсмит «диалогические методы часто способствуют появлению непредсказуемых результатов»[75].

Д. Куперрайдер и С. Сриваста предлагают термин «позитивное ретроспективное исследование», в ходе которого его участниками актуализируются позитивные моменты прошлого в организационной жизни и на этой основе разрабатываются идеальные формы ее будущего[76].

2. Критическая рефлексия. Культура сосредоточена вокруг смыслов, приписываемых различным действиям, событиям или объектам. Дискурс является той средой, в которой смыслы получают законченное оформление. Открытость и подвижность дискурса обеспечивает подвижность поведенческих структур. Это означает, что ставшее привычным и рутинным восприятие и понимание организационного успеха оказывается под угрозой. Сегодняшний успех завтра становится историей. С возникновением новых обстоятельств феномен организационного успеха меняет свои содержание и смысл. Рассматриваемые с этих позиций, описания, объяснения, технологии, предлагаемые организационными и управленческими дисциплинами, становятся источником генерации значений и смыслов, привносимых в организационную культурную среду. Различные концепции используются для обоснования различных направлений организационной политики: разделения или слияния различных групп, оценки проделанной работы и т.д. В результате организационные науки обслуживают прагматичес-

 

-61-

кие интересы осуществления культурной организационной жизни. В связи с этим,  следует иметь в виду, что модернистски ориентированные организационные науки занимали отстраненную позицию в отношении моральных или политических оценок. Они стремились к получению ценностно нейтрального знания. Если научные данные или выводы использовались в целях, противоречащих этическим стандартам или затрудняющих достижение успеха, это не было ответственностью науки как таковой. В постмодернистском научном дискурсе, в котором акцент делается на прагматику языка, организационные и управленческие науки не могут оставаться в стороне от этических и политических аспектов организационной жизни. Являясь поставщиком смыслов, наука действует в интересах акционеров, управленцев, работников – всех тех, кто задействован в организационных процессах.     

Различными авторами предлагаются формы критического рефлексивного анализа организационной среды. Здесь мы остановимся на двух, на наш взгляд наиболее интересных и продуктивных, с точки зрения возможности внедрения в отечественную научную практику. 

Во-первых, речь идет о создании критическо-рефлексивного направления в научной литературе. Накопленный в этой сфере опыт отражен, например, в работах М. Килдуфа, С. Томпсона, Н. Бойасиджиллера и других[77]. Так, Н. Бойасиджиллер и Н. Адлер показывают, как американские ценности свободы и индивидуализма влияют на концептуализацию идей, связанных с организационным поведением. Американсткие культурные установки, состоящие в том, что индивиды контролируют свои действия и активно влияют на настоящие и будущие обстоятельства, контрастируют с установками, принятыми во многих других культурах. Вероятно, в рамках постмодернистского дискурса сказанное в полной мере относится и к концептуализации понятия организационного успеха. Его критический рефлексивный анализ сам по себе является одним из факторов его достижения.  

Во-вторых, существует необходимость обратить пристальное внимание на общепринятые формы организационной структуры и практики. Важной является задача анализа современных успешных организаций. Это не означает просто расширения модернистского понимания эффективности, продуктивности и прибыльности орга-

 

-62-

низационных структур и практик. Скорее, это проникновение в организационные процессы как форму культурной жизни: до какой степени существующие формы деятельности успешны, как достигается успех? Незаменимыми здесь являются кросс-культурные исследования. Например, Д. Ален, Е. Миллер и Р. Нат  доказывают, что в странах, где ценится индивидуализм, работники рассматривают свои отношения с организацией со стратегической точки зрения, с точки зрения ее развития, в то время как в коллективистских культурах индивиды комфортно чувствуют себя в стабильном организационном окружении[78].

3. Конструирование организационной среды. Одним из наиболее значимых и потенциально продуктивных результатов развития организационно-управленческих дисциплин является создание специфического тезауруса,  включающего в себя образы, понятия, метафоры, повествования, относящиеся к организационной жизни. С учетом культурной специфики, этот тезаурус исчерпывает все формы существующих организационных отношений. Вследствие этого, сами отношения трансформируются. Иными словами, достижения и формулировка этих достижений в сфере управленческих и организационных наук способствуют созданию организационной среды. Организационная среда, организационная реальность может быть, таким образом, сконструирована. В модернистском дискурсе работа специалистов в области организационных и управленческих дисциплин может быть приравнена к полировке зеркала.  Их задачей было получить в нем ясное отражение считающейся объективной реальности. Для постмодернизма такая задача выглядит упрощенной, а роль пассивной. «Вместо того, чтобы фиксировать, «как это есть», следует обратиться к тому, «каким это может стать»[79].

Необходимо иметь смелость для того, чтобы, преодолевая барьеры здравого смысла, предлагать новые формы теорий, интерпретаций, объяснений. Такие теории отбрасывают конвенциональные установки и обращаются к новым альтернативам. Генеративное теоретизирование увеличивается вклад в культурную интеллегибельность, открываются символические ресурсы, доступные для тех, кто вместе живет и работает[80]. Генеративное теоретизирование доказывает свою полезность, внося вклад в инновационные способы концептуализации организационных процессов. С этой точки зрения, бюрократические, иерархические и рационалистически

 

 

-63-

контролируемые организации рассматриваются как продукт специфически организованного дискурса. Этот дискурс теряет конституирующую силу с изменением технологических идеалов, возрастанием роли информационных процессов, упрочением экономической глобализации. Ему на смену приходит дискурс, который конструирует то, что называется постмодернистской организацией. В качестве иллюстрации можно сослаться на актуальную тематику организационного развития и успеха в контексте глобализации. С современной точки зрения  наука не должна стремиться к формулировке «единственно возможного», «наиболее рационального», «эмпирически обоснованного» теоретического образа  организации, а значит, и организационного успеха. Вместо этого, ценность имеет разнообразие теоретических построений.     

Новые возможности артикуляции организационного успеха открывает понятие «систаза»[81].

Антонимичное понятию «система», оно употребляется для обозначения организации, в которой отсутствует «абсолютный центр», вокруг которого сконцентрирована языковая прагматика. Языковые конструкции, необходимые для конструирования организационной среды, постоянно создаются и разрушаются с тем, чтобы на их месте появились новые. Важно, что такие пересекающиеся концептуализации (в том числе и концептуализации организационного успеха) были дополнены исследованиями на конкретном локальном уровне. Например, при исследовании эволюции транснациональных некоммерческих организаций было установлено, что универсальная модель социо-экономического и культурного развития не может применяться без учета специфики конкретных стран. Потребовалась их реорганизация с тем, чтобы местные организации автономно выбирали пути своего развития. В результате, развитие местных организаций было столь успешным, что они образовали международную сеть, оставаясь в рамках несопоставимых локальных обстоятельств[82].

Таким образом, постмодернистский дискурс в организационных и управленческих дисциплинах обеспечивает открытость вариативным и специфическим концептуализациям организационного успеха, основанным на особом понимании роли и места исследовательских технологий, применении критической рефлексии организационного развития и прагматической функции языка в конструировании организационной реальности.

-64-

 

 

§ 2. Проблема исследовательского метода в изучении организационного успеха

Стремление к комплексному изучению успешности деятельности органов власти как социального института ставит перед нами задачу интеграции методов, специфических для различных научных парадигм. Внимание отечественных социологов сегодня сконцентрировано на проблеме взаимосвязей, противоречивого единства онтологического (или объектного) и субъектного в понимании социальных процессов. Дискуссия о противопоставлении структурно-системной парадигмы общества феноменологическому и культурологическому подходам, соотношении разнообразных теоретических парадигм социологического знания и его возможной полипарадигмальности[83] характеризует современный теоретический дискурс.

Сегодня можно говорить о формировании новых теоретических концепций, методических инноваций, возникновении новых нормативных представлений о принципах обоснования научного социологического знания. Заметная активизация теоретико-методологической рефлексии научного сообщества привела к тому, что российские социологи все активнее используют структурно-функционалистские концепции и феноменологические подходы, предпринимают попытки интегрировать эти подходы в некоторую концепцию, адекватную динамичности сложных процессов в обществе. Несформированность теоретико-концептуальных предпосылок диктует многообразие методов эмпирических исследований, в ряду которых и совершенствование официальной статистики, и расширение качественной методологии.

Как было показано в предыдущей части работы, понятие успех (успешность) деятельности органов власти и управления должно рассматриваться как полисемантичное, включающее в себя различные значения, которые, в свою очередь образуют предметное поле социально-управленческого анализа. С одной стороны, успех деятельности властных институтов (как и любой организации) обладает нормативно-конвенциональными свойствами. С точки зрения социально-управленческого подхода это означает, что организация оперирует в своей деятельности рядом критериев, задающих оценочные ориентиры, соответствие или не соответствие которым по-

 

-65-

зволяет констатировать «успех» или «неуспех» деятельности. Аналогичным образом успешность/неуспешность деятельности органов власти на основе рациональных суждений и доступной информации оценивается индивидами и социальными группами.

Важно отметить, что в этом случае успех, как предмет социально-управленческого исследования, атрибутируется в понятиях, характерных для научных направлений, во главу угла ставящих поиск объективности, открытие «завершенных» истин, вскрытие причинно-следственных закономерностей. Основные методологические ценности при этом формулируются следующим образом:

1. наблюдение и измерение некоторых специфических аспектов опыта;

2. формулировка гипотез относящихся к математическим отношениям между полученными количественными характеристиками исследуемых феноменов;

3. применение дедукции при интерпретации полученных данных о количественных взаимосвязях;

4. экспериментирование для проверки гипотез;

5. опровержение гипотез;

6. переформулировка гипотез, в случае их опровержения или поиск альтернативных.

Однако, объективная, рациональная нормативно-конвенциональная сторона успеха не исчерпывает всей глубины этого феномена. Лексико-семантический и философско-теоретический анализ со всей очевидностью показывают его двойственный и относительный характер[84]. Помимо нормативных и конвенциональных свойств, успех любой организации репрезентирован как результат рефлексивной деятельности субъектов. Иными словами, в исследование успеха не может игнорироваться активная и самостоятельная роль субъектов деятельности организации по формированию собственного отношения как к результатам личного участия в жизни организации, так и к результатам ее работы в целом. Точно также не могут игнорироваться эмоциональные и императивные факторы, определяющие оценки общественным мнением результатов деятельности властных институтов. Потеря в ходе исследования данных аспектов предметного поля препятствует полномасштабному и объемному видению организационного успеха.

Вместе с тем, рассмотрение организационного успеха как «двойственного» и «относительного» феномена ставит ряд важных

 

-66-

 методологических вопросов. Самый главный из них сводится к тому, достаточен ли потенциал приведенных выше методологических ценностей, используемых в исследовании объективных объектов, для раскрытия сущности и стратегий формулирования субъективных образов успеха? Поиск ответа на этот вопрос неизбежно наталкивает нас на необходимость применения принципа полипарадигмальности в исследовании феномена успеха.

Применительно к нашей работе этот принцип означает дифференциацию методологических оснований изучения рационального и рефлексивного компонентов организационного успеха. В первом случае, традиционные позитивистские методологические ориентиры представляются как необходимыми, так и достаточными для научного отображения «объективной» организационной реальности. Методология здесь направлена на получение в качестве продукта научного исследования теории, базирующейся на прочном фундаменте объективных данных. Стремление при исследовании феномена успеха выйти за рамки рационального нормативно-конвенционального знания, требует привлечения иных, чем позитивистские, методологических оснований. Здесь не обойтись без идей, представленных в философии науки и социологии знания как постмодернистская знаниевая парадигма.

Понятие постмодернизма формируется в социологии с целью теоретического обобщения принципиальных и особых черт общества в отношении к теориям современности. Существует два достаточно определенных смысла постмодернизма: онтологическое толкование предполагает особый тип социальной реальности или общества; методологическое понимание имеет ввиду особый стиль социального мышления, что соответствует понятию постмодерна[85]. В социологии постмодернистское направление представляет собой эпистемологическое оформление интеллектуальных усилий по созданию типа мышления и методологии познания общества на иных и более широких, чем рационалистические традиции, предпосылках, а сама социологии в условиях постмодерна должна превратиться из объективистско   й науки в искусство интерпретации действительности.

Основные методологические ценности постмодернистской социологии могут быть сформулированы следующим образом:

1. утверждение нерационалистических оснований социального консенсуса и стремление обосновать идею, что общество не исчер-

 

-67-

пывается рационалистическими представлениями, которыми оперировали создатели теорий современного общества;

2. замена эмпирических теорий истины постэмпирическими;

3. расширенное внимание к явлениям бессознательного в социальных действиях;

4. возрастание роли свободно конструируемых теорий и плюрализма концепций;

5. ведущая роль социальной коммуникации, являющейся центральной категорией постмодерна и детерминирующей объективную реальность.

Современные тенденции развития социальных наук все больше подтверждают необходимость отхода от старых, основанных на позитивизме, трактовок научного знания и познания. Естественнонаучный способ мышления, определявшийся в течение многих десятилетий постулатами и ценностями традиционного идеала научного знания, ориентирующегося на физику как образцовую науку, начал сталкиваться все с большими и большими сложностями при попытках «оживления» социальных феноменов. Осознание ограниченности этого способа происходит и у самих представителей естествознания, представители которого понимают, что сформировавшаяся в рамках естествознания система доказательства научности знания отнюдь не неуязвима, что рано или поздно придется обсуждать проблему роли исследователя в получении результатов исследования и т.п. Дальнейшее упорствование в постулировании приверженности фактам и только им, объективной детерминированности этих фактов, абсолютности и одномерности истины и тому подобное начинает восприниматься как архаизм, сдерживающий дальнейшее развитие социологии, да и социальных наук в целом. В.С. Степин отмечает в этой связи, что «ответы природы на наши вопросы определяются не только устройством самой природы, но и способом нашей постановки вопросов, который зависит от исторического развития средств и методов познавательной деятельности. На этой основе вырастало новое понимание категории истины, объективности, факта, теории, объяснения и т.п.»[86].

Одной из центральных проблем современной социологической науки в целом является проблема соотношения научного факта и феноменальности реального социального бытия личности и ее окружения. Значимость определенности в этом соотношении обу-

 

-68-

словлена, прежде всего, тем, что, в зависимости от избранной позиции, определяется как общая концептуальная схема социологического исследования, так и его прикладные аспекты, связанные с избранием способа теоретизирования, метода исследования, наконец, интерпретации полученного результата.

Применительно к проблематике настоящей работы, ее прикладной компоненте, применение принципа полипарадигмальности актуализирует проблему соотношения количественных и качественных методов в социологическом исследовании. Поэтому задачами данной главы являются, во-первых, общая характеристика качественных методов в социальном (социологическом) исследовании, во-вторых, обсуждение проблемы интеграции качественных и количественных исследовательских методов.     

Проблема метода в социологическом исследовании неотделима от проблем выбора парадигмальных координат и способа теоретизирования. С начала 90-х годов XX века она начинает приобретать новое содержание.

В наиболее рельефной форме эта проблема представляется при обсуждении необходимости отказа от методов, разработанных для анализа неживой природы, господствующих в естествознании, и перехода к методам, учитывающим специфику «живой сущности» человека и выявления «человеческой сущности» социальных институтов. 

По мнению многих исследователей, адекватное постижение человека в условиях его реальной социальной жизни невозможно без обращения к анализу интерпретаций, который предполагает герменевтизацию социального знания[87].

Следует отметить, что герменевтизация часто ассоциируется с субъективизацией, гуманитаризацией и тому подобной терминологией. При всем кажущемся разнообразии терминов речь в каждом случае идет об одном и том же – необходимости смещения акцентов в исследованиях к постижению своеобразия интерпретации человеком самого себя и окружающего его мира. Без знания этих интерпретаций становится невозможным понимание оснований ориентации человека в происходящем и прогнозирование им своих будущих действий.

Во многом почва для обозначенного поворота сформирована и самими позитивистскими основаниями. Еще в 1884 году В. Диль-

 

-69-

тей критиковал социальные науки своего времени за копирование естественнонаучной модели и редукционизм в объяснении общественных явлений. Дискуссии по этому поводу то затихают, то вспыхивают с новой остротой на протяжении последних 15 лет[88]. В основании такого рода дискуссий, на наш взгляд, лежит извечная мечта ученых, работающих в области социальных наук, добиться таких же успехов, каких добилось естествознание в изучении неживой природы.

Теоретическая подоплека подобного рода тяги исследователей к методам, позволяющим «добраться» до самой реальности заложены еще логическими эмпириками, рассматривавшими возможность унификации научных стремлений до уровня единственной логики. Как отмечает К. Герген, «в данном случае была предпринята попытка разработки правил и процедур, посредством которых предполагался прорыв в науке и технологии. Предполагалась также возможность адаптации этих правил и процедур к любой дисциплине, связанной с продуцированием знания. Более того, ожидалось, что если эти методы окажутся применимыми и к культуре в целом, возможно, будет достижение прогресса человечества по аналогии с научным прогрессом»[89]. Р. Хейре утверждает, что «ортодоксальные (позитивистские) ме­тоды исследований оказались совершенно неприемлемыми ко многим социальным (психологическим и социологическим) феноменам и областям исследований»[90]. Искусственность позитивистски ориентированных исследований предопределяется, прежде всего, тем, что в условиях как лабораторного, так и естественного экспе­риментов практически невозможно, в первом случае «очистить голову» испытуемых от «побочных» мыслей, а во втором – наблюдателю освобо­диться от собственных проекций при реконструировании контекста про­исходящего, формирующегося у наблюдаемых.

Анализ литературы в проблемной области методов социального, в частности, социологического исследования[91], позволил систематизировать противоречия позитивистского подхода к исследованию феноменологии социального бытия личности и ее окружения в виде следующих положений.

1. Изолированность от социального контекста. Изучение отдельных частей, элементов социальных феноменов, вне их взаимосвязи с целостной системой, которой является человек. Выступле-

 

-70-

ние «субъектов» исследования в качестве абстрактных единиц подтверждения предубеждений исследователей в отношении неизменности природы человека.

2. Дистанцированность от объекта исследования якобы во имя обеспечения «объективности», в то время как в реальной жизни познание человека предполагает установление более тесных взаимоотношений друг с другом. Игнорирование влияния установок и мотивов самого исследователя по отношению к исследованию как не относящихся к процессу и результату.

3. Попытка сохранения холодной дистанцированности, следование количественной парадигме, ослепляющее исследователя в отношении его собственного влияния и активной роли в процессе исследования, точнее – искусственного и тенденциозного управления им. Забывание того, что как исследователь, так и процесс исследования сами составляют социальный контекст и должны анализироваться в нем.

4. Поверхностность получаемой в ситуации социологического опроса или интервьюирования информации.

5. Ограничение способности нормального субъекта планировать, реагировать и проявлять соответствующее социальное поведение в контексте изучаемого вопроса, предполагаемые экспериментальными процедурами. В результате чего выстраиваемая модель получается упрощенной и механистичной.

6. Попытки маскировки целей исследования, приводящие к фальсификации его контекста и, соответственно, искаженным результатам, к тому же, провоцирующим недоверие со стороны исследуемых.

7. Преддетерминация природы результирующей информации высокоструктурированными методами исследования. Непроизвольно на участников исследования налагается теоретическая конструкция, которой придерживается исследователь. Например, опросники, как правило, строятся на определенной исследовательской логике и пропускают много важной информации, которую возможно было бы получить от опрашиваемых. Получаемая же информация ограничена, неполноценна и не всегда отражает реальность.

8. Частое несовпадение высокоструктурированного кодирования и категориальной системы с индивидуальным своеобразием индивида.

 

-71-

 

9. Ориентированность на прошлый опыт исследуемого, который, во-первых, не всегда является адекватным основанием для понимания настоящего и будущего социального поведения, и, во-вторых, субъективно воспроизводится, анализируется и интерпретируется самим испытуемым. По существу, отвечая на тот или иной вопрос или решая предлагаемую задачу, испытуемый оперирует некоторой конструкцией самого себя и своих взглядов, которая далеко не всегда является адекватной и подтверждаемой окружающими. Фактически мы получаем характеристики «родственника» испытуемого, да и то в его собственной версии, возможно, весьма далекой от оригинала, что особенно наглядно демонстрируют кросс-культурные исследования.

10. Абсолютизация информированности испытуемого о причинности своих поступков и реакций, предполагаемая рациональными моделями познавательной активности (рациональный и последовательный человек, наивный ученый, обрабатывающий данные лаборант, когнитивный скупец, мотивированный тактик), при полном понимании того, что в реальной жизни имеет место очень много иррациональности и непоследовательности в поведении, вызывает сомнения в адекватности или оторванности исследователей от реалий жизни.

11. Генерализация результатов исследования на все жизненное богатство контекстов, которые далеко не всегда представляют последовательную и логически согласованную цепочку жизненных эпизодов, что приводит к их дискредитации.

12. Ограниченность учета влияния на испытуемого его социального окружения, обстоятельств и их динамики создают ощущение искусственности выстраиваемых теоретических объяснений, основанных на эмпирических данных.

13. Абсолютизация возможностей статистического подтверждения гипотез и математического моделирования приводит к возможности построения весьма искусственных выводов, так как, в отличие от константных величин, которыми оперирует математика, в социальной феноменологии таких величин найти невозможно.

Следует иметь в виду, что, несмотря на все сказанное выше, необходимо понимать, что на позитивистском основании стоит огромная часть достижений предшествующей истории социального и социологического знания. Более того, детальная проработка проце-

 

-72-

дур статистического анализа эмпирических данных, обеспечения валидности и надежности результатов исследования являются, несомненно, значимыми для социологической науки. Правда, значимыми, но не абсолютными, как этого хотелось бы традиционно ориентированным исследователям. В данном случае, речь шла только о тех вопросах, на которые сегодня нет убедительных ответов, а без них невозможно движение вперед к постижению социальной природы человека.

Популярность качественных исследований выросла в конце 60-х – начале 70-х годов XX века и связана с ростом интереса к плюрализму – методологическому, культурному и эпистемологическому, а так же с неудовлетворенность тем, что социальные науки игнорировали каждодневную реальность обыкновенных людей. Для многих ученых, которые желали оказаться лицом к лицу с исследуемым феноменом, стены лабораторий оказались слишком тесными. Если кто-то желает понять, как люди чувствуют и ведут себя, он должен изучать их в их обыденных обстоятельствах.

Этот поворот в культурном климате вызвал к жизни условия, которым в лучшей степени отвечали качественные исследовательские методы. Однако, несмотря на то, что термин «качественные методы» получил широкое распространение, его значение еще не вполне прояснено. Различия в количественных и качественных методах вовсе не касаются вопросов о том, «считать» или «не считать», «измерять» или «не измерять», «составлять выборку» или «не составлять выборку», «применять анкету» или «проводить интервью». Любое социальное исследование в той или иной степени использует измерение и подсчет. Настоящее различие состоит в том, что именно подвергается счету и измерению, и какие результаты получены как продукт этих процедур[92].

Для прояснения различий между количественными и качественными методами вопросы должны формулироваться иначе: «считать или обращаться к смыслу», «измерять или слушать и наблюдать», «использовать опросник или поговорить с кем-либо». Еще одна проблема связана с предубеждением, что только сам ученый знает, «что такое реальность» и на этой основе отвергает опыт своих респондентов как валидный источник знаний. Такая проблема не возникает перед биологом или химиком, поскольку их «предметом» является клетка организма или химическое соединение. Если

 

-73-

в исследование включены люди, между ними и исследователем de facto возникают герменевтические отношения, вступая в которые, исследователь и респондент воздействуют друг на друга и модифицируют свои реакции, поведение, ответы, восприятия, основанные на этой интеракции и, естественно, на событиях, предшествующих ей. Это происходит независимо от того, используется ли в исследовании интервью или какой-либо метрический инструмент. Тем не менее, в большинстве социологических исследований ученый контролирует определение «реальности» и, как считают П. Бергер и Т. Лукманн «угроза принятым определениям реальности нейтрализуется приписыванием низшего онтологического статуса другим определениям, находящимся за границами  уже принятых»[93]. Таким образом, получается, что исследования, существующие вне границ позитивизма и количественного метода, объявляются исследованиями более низкого уровня и не принимаются всерьез редакторами журналов и диссертационными советами. 

Анализ литературы, посвященной использованию качественных методов в социальных исследованиях, позволяет сформулировать ряд положений, относящихся к их назначению (функциям).

1. Исследование и развитие теории.

Качественные исследования являются инструментом изучения тех тем и проблем, которые еще не были предметом научного исследования. Логика исследования, основанного на применении опросников и анкет, требует предварительного определения переменных и выдвижения гипотезы на основе уже существующей теории. Напротив, качественный подход стимулирует исследователя обходиться без предварительных теоретических представлений о том, какие из переменных окажутся более важными и  как результаты впишутся в систему объяснений, предлагаемых уже существующей теорией[94]. Еще один пример представляет собой метод феноменологического описания, основанный на описании интервьюируемым своего опыта[95]. Однако качественные исследования не рассматривают такое изучение, как попытку произвести «объективное» описание феномена, так как важная роль здесь принадлежит конструированию аналитических интерпретаций самим исследователем посредством трансцендирования «взятых как таковые» значений или применения к исследуемой теме знаний и интуиции.

 

-74-

 

2. Ситуативный анализ.

Многие авторы указывают на принципиальную невозможность синхронно максимизировать внешнюю валидность (репрезентативность внешнего контекста) и внутреннюю валидность (точность и контроль за условиями проведения исследования). Несмотря на то, что ошибочно делать абсолютное противопоставление «естественных» и «научных» исследований, абсолютно ясно, что количественное исследование требует определенной степени искусственного манипулирования и контроля ключевых переменных, в то время как качественное исследование типично стремится увеличить «экологическую» валидность данных, получая их из реальных жизненных контекстов. Такой подход допускает анализ того, каким образом эти реальные жизненные контексты воздействуют на изучаемый феномен. Например, осведомленность о фундаментальном влиянии социального контекста на то, что люди говорят, приводит к тому, что дискурсивный анализ сосредоточивает внимание на естественно протекающих разговорах, так как дискурсивные ресурсы и стратегии, используемые людьми, часто различаются в естественной речи и специально организованных интервью. 

3. Холистический анализ сложных, динамичных и уникальных феноменов.

Качества – это свойства, возникающие на основе конфигурации элементов целого. Следовательно, качественные исследования – по необходимости холистичны; микроанализ частей всегда присутствует в контексте целостности изучаемого феномена. В качественных исследованиях собрание очень подробных данных о небольшом количестве примеров исследуемого феномена – даже об одном случае – позволяет проанализировать множество аспектов темы. Некоторый период наблюдений или серия интервью обычно заканчиваются получением пугающего количества данных о множестве взаимосвязанных элементов и аспектов изучаемой темы. Неизбежно, следует этап отбора материала, ценного для анализа. Свобода от ограничений статистических предположений позволяет выявлять значимые различия, исключения, сложные паттерны взаимосвязей. Качественные данные позволяют также прибегать к многослойным интерпретациям, возвращаясь к данным, контекстуализированным  на предыдущих этапах исследования.

Более того, в качественных исследованиях ценность представляет анализ несоответствий, отклонений и пропусков. В то время

 

-75-

как в количественном исследовании несоответствие трактуется как ошибка, а отсутствие ответа как отсутствующие данные, в качественном анализе внутренние противоречия – ценные указатели важных сфер локализации напряжения, затруднений, конфликтов, а отклонения от типичного или «нормального» поведения являются особенно важной информацией культурных нормах и причинах  и последствиях их нарушения[96].

4. Анализ субъективных значений (смыслов).

Для понимания различий и дополнительности количественных и качественных исследований авторы используют метафору «карты» и «видео изображения » одной и той же местности. Карта экономно точно информирует о локализации того или иного места в пространстве, и его взаимосвязи с другими местами в терминах близости/удаленности и направления. Однако даже наиболее детальная карта не способна создать представление о том, что значит находиться в этом месте. Напротив, видео изображение предоставляет наблюдателю живые детали постоянно меняющегося ландшафта. Несмотря на то, что этот взгляд  избирателен и с трудом может быть использован для навигации, появляется возможность выразить опыт субъективного переживания пребывания в этом месте. Эта способность качественных исследований получать частичный доступ к субъективному взгляду других делает их идеальным инструментом изучения субъективных значений (смыслов). Точно также как создание видео фильма не сводится к случайному или нейтральному набору кадров, а, скорее, является эстетически окрашенным процессом выстраивания последовательности сцен с тем, чтобы передать соответствующее впечатление, анализ субъективных значений эстетический и межличностный аспекты, которые отсутствуют – и даже преднамеренно исключаются – при создании карты или в количественных исследованиях. 

Важно понимать, что субъективные значения и смыслы фиксируются в языке. Язык, который можно определить как систему словесных знаков, представляет собой наиболее важную знаковую систему человеческого общества. Конечно, в основе языка лежит присущая человеческому организму способность к словесным выражениям, но о языке начинают говорить лишь в том случае, когда возможно отделение словесных выражений от непосредственного здесь-и-сейчас субъективных структур. Как пишут П. Бергер

 

-76-

 и Т. Лукман, «…общие объективации повседневной жизни поддерживаются главным образом с помощью лингвистических обозначений. Кроме того, повседневная жизнь - это жизнь, которую я разделяю с другими посредством языка»[97]. Понимание языка существенно для понимания реальности повседневной жизни. Язык возникает в ситуации лицом-к-лицу, но может быть и удален от нее. И не только потому, что я могу громко кричать в темноте или на расстоянии, говорить по телефону, по радио или передавать лингвистические обозначения при помощи письма (последнее представляет собой знаковую систему второго порядка). Корни отделенности языка – в способности передавать сообщения, которые непосредственно не выражают субъективности «здесь-и-сейчас». Эта способность свойственна не только языку, но и другим знаковым системам, однако сложность и огромное разнообразие языка делают его гораздо более, чем другие системы, отделенным от ситуации лицом-к-лицу (например, система жестов). «Я могу говорить о бесчисленных материях, которые никогда не были даны мне в ситуации лицом-к-лицу, включая и те, которые я никогда не переживал и не буду переживать непосредственно. Так что язык может стать объективным хранилищем огромного разнообразия накопленных значений, жизненного опыта, которые можно сохранить во времени и передать последующим поколениям»[98].

5. Рациональный анализ и рефлексивность.

Ситуативный и холистический анализ значений (смыслов) не до конца раскрывает множественность аспектов феномена и влияние на него всех контекстов. Скорее здесь речь идет о проявлении относительности подхода к теме исследования и к самому исследованию. Следовательно, качественные исследования требуют учета взаимоотношений всех его участников друг с другом и с обществом в целом. Например, отдельные авторы объясняют, как этнографический анализ всегда влечет двойной взгляд, так как попытка понять другую культуру неизбежно подразумевает установление ее контрастов с собственной культурой исследователя и, таким образом, инсайты одновременно достигаются относительно привычных явлений и интерпретаций относительно как собственной, так и «чужой» культуры.

Другая форма качественных исследований, основанная на рациональном анализе – дискурсивный анализ. Дискурс может быть рационально проанализирован несколькими способами[99]. Во-пер-

 

-77-

вых, в центре исследования может находиться рациональная природа лингвистического значения, например, то, как такие понятия как «отклонение» или «мужчина» приобретают значение, будучи связаны с понятиями «норма» и «женщина». Во-вторых, дискурс может быть изучен как диалог или социальная интеракция. Дискурсивный анализ, например, рассматривает способы, посредством которых происходит совместное создание значений, уделяя особое внимание влиянию контекста, в котором происходит взаимодействие. Так, опоздание на встречу из-за поломки машины не обязательно повлечет за собой обвинения в необязательности со стороны «пострадавшего», если изначально подразумевается наличие хороших отношений между ним и опоздавшим. В-третьих, дискурс учитывает социокультурный аспект, в котором происходит создание смыслов. Продолжая предыдущий пример, можно предположить, что обвинения в опоздании окажутся менее серьезными в отношении человека, обладающего большим влиянием, или принадлежащего к группе с высоким статусом: влияние социокультурного контекста на то, что люди рассказывают о себе столь глубоко, что  именно оно формирует идентичность и самосознание, снабжая роли и сюжеты, которые они используют смыслом для них самих и для тех, кому адресован рассказ.

Ценность осведомленности о конструктивистском характере диалогов не ограничивается рамками дискурсивного анализа. Любое социальное исследование имеет дело с людьми, которые говорят и действуют в социальном и лингвистическом контексте. Поэтому исследователи, использующие качественный подход, даже если они не интересуются только лингвистическим аспектом взаимодействия, находят полезным принимать во внимание социолингвистические процессы, влияющие на диалоги и действия, которые они изучают. Взаимоотношения между исследователем и участником приобретают особую значимость при использовании методов, предполагающих активное включение участника в процесс. Такие методы дают участникам возможность вносить самостоятельный вклад в процесс конструирования практических знаний.

Качественные исследования обычно рассматриваются в контексте их противопоставления количественным. В более широком плане они обсуждаются, скорее, в аспекте различных эпистемологических оснований или исследовательских парадигм, чем как ме-

 

-78-

тоды исследования[100]. Б. Вилдемуз утверждает, что различие количественных и качественных методов, представляющих позитивистскую и интерпретативистскую парадигмы, заключается в том, что первая признает существование объективной реальности как независимой от исследователя, а вторая рассматривает реальность как субъективную и социально конструируемую. Тем не менее, она считает, что метод исследования детерминируется эпистемологическими основаниями, а не наоборот[101]. Дж. Брэдли отмечает в этой связи: «Это верно, что позитивистский подход с его направленностью на нахождение статистической регулярности поведения ориентирован на выявление и измерение изучаемого поведения. В противоположность этому, интерпретативный подход, с его направленностью на понимание социального мира с точки зрения действующего в нем, ориентирован на детальное описание познавательных и символических действий, точнее значений, ассоциируемых с наблюдаемым поведением»[102].

Г. Морган и Л. Смиркич[103] доказывают, что решающими являются именно онтологические и эпистемологические основания, выделяя широкий спектр возможных позиций от объективистской, опирающейся на онтологические основания рассмотрения реальности как конкретных процессов и структур объективной реальности, до социально конструктивистской, опирающейся на представление о реальности как результате мыслительной активности субъекта. Анализ онтолого-эпистемологических оснований многообразия парадигмальных координат в социологическом знании показывает его привязанность к категориям «субъект» и «объект». Н. Пидгеон и К. Хенвуд, работающие в трехмерной логике, говорят о двух полюсах – движении от объекта к субъекту в случае позитивизма и конструировании объекта субъектом – в случае социального конструктивизма[104].  

Исследователи, работающие в объективистской логике, стремятся к обособлению субъекта от исследуемого объекта в целях постижения объективной законов реальности. Субъективистски ориентированные исследователи, наоборот, стремятся поместить субъекта в контекст ситуации для их более углубленного понимания. Таким образом, отношения между субъектом и объектом становятся индикатором предпочитаемых онтолого-эпистемологических оснований.

 

-79-

 

Отражение различий в субъект-объектных отношениях находят свое выражение и в теории. В субъективистски ориентированных исследованиях теория порождается в процессе исследования, в объективистски ориентированных исследованиях – формулирование гипотез предшествует эмпирическому исследованию. В объективистском исследовании истина единственна, как единственны и пути ее достижения. В субъективистском исследовании принимается возможность признания валидности ряда теорий, основывающихся на разных интерпретациях.

Г. Морган и Л. Смиркич предлагают собственное описание спектра имеющих место дискуссий по проблеме объективное – субъективное[105]. По их мнению, по онтологическим основаниям субъективистские подходы ориентированы на рассмотрение реальности как социально конструируемой и множественной, в то время как объективистские подходы ориентированы на рассмотрение реальности как конкретного процесса и структуры. По эпистемологическим основаниям субъективистские подходы ориентированы на понимание того, как конструируется реальность и открытие основополагающих выводов о ней, в то время как объективистские подходы ориентированы на исследование систем, процессов и изменений в рамках позитивистской науки.

Анализируя соотношение объективистски ориентированных количественных и субъективистски ориентированных качественных методов, представители  новой  парадигмы  указывают  на следующие моменты:  во-первых,  при использовании  количественных методов человек  исследуется вне социального контекста,  без всех присущих ему связей с другими  людьми; во-вторых, исследуемое поведение отличается от естественного, так как действия испытуемого строго ограничены и даже заранее обусловлены, и он не может планировать и реализовывать поведение, как это происходит в обычных условиях. Кроме того, моделируемые явления  настолько узки, что вряд ли можно ожидать, что они встречаются в таком виде в реальной  жизни.

Было бы большим преувеличением говорить о триумфе качественных методов в социологических исследованиях. Сама трансформация сознания социологов-профессионалов, социализированных на количественных методах, вооруженных инструментарием статистического анализа, формирует естественные барьеры на пути

 

-80-

переоценки ценностей. Тем не менее, изменения в ментальности очевидны, как очевидна и перспектива ударения в другую крайность – игнорирование продуктивных возможностей количественных методов. На приводимой ниже таблице представлен сопоставительный обзор возможностей и ограничений анализируемых методов.

 

Таблица 2

Сравнительная характеристика специфики,

возможностей и ограничений

количественных и качественных методов

Характеристики, ассоциируемые с подходом

Методы

Количественный

Качественный

Информация

Объективная

Субъективная

Характеризующие понятия

Экспериментальный; количественные данные; статистика

Описательный; естественный; словесно-ориентированный

Ключевые понятия

Переменные; операционализация; надежность; гипотезы; валидность; статистическая значимость; повторяемость

Значение; понимание здравого смысла; процесс; социальное конструирование; темы; правдоподобность

Организация

Структурированные; преддетерминированные; формальные; специфические; детализированный план операций

Включенные; гибкие; общие; согласованные; чувствительные к продолжению

Примеры

Большие; многослойные; контрольные группы; строгие; произвольный выбор; контроль за побочными переменными

Небольшие; теоретические примеры; целевые примеры; предполагающие возможность включения как можно большего числа контекстов

Техники или методы

Эксперимент; структурированное интервью; квази-эксперимент; структурированное наблюдение; ряды данных; тесты

Наблюдение; включенное наблюдение; изучение документов и артефактов; неструктурированное интервью

Данные

Количественные; операционализированные переменные; квантивицируемое кодирование; статистические; подсчитываемые

Описательные; обыденная речь; личные документы; полевые заметки; артефакты; официальные документы; аудио и видеозаписи; стенограммы

Инструменты и средства

Опросники; описания; шкалы; тестовые показатели; компьютеры; индексы

Аудио и видеопленки; воспроизводящие устройства; записи; часто единственным инструментом является сам исследователь

 

-81-

Окончание Таблицы 2

Характеристики, ассоциируемые с подходом

Методы

Количественный

Качественный

Анализ данных

Дедуктивный; статистический; имеет место по завершении сбора данных

Индуктивный продолжающийся; моделирование; тематический; понятийный; метод сравнительных констант

Внутренняя валидность

Высокая

Низкая

Условия

Искусственные

Реалистические, естественные

Схема

структурированная

Неструктурированная

Реализм

Низкий

Высокий

Конструктная валидность

Низкая

Низкий

Надежность

Высокая

Низкая

Проблемы применения

Контроль других переменных; задающий характер подхода; валидность

Временная затратность; нестандартизированность процедуры; надежность

 

Представленный сравнительный анализ специфики, возможностей и ограничений количественных и качественных методов показывает, что как у первых, так и у вторых есть уязвимые места, ограничивающие возможности социологического исследования. Наиболее уязвимым местом количественных методов является ограниченность их возможностей по отношению к изучению феноменологии реальной жизни человека в его экзистенциальной-феноменальности и пространственно-временной континуальности. Как отмечает Д. Нау, «различия между количественными и качественными исследованиями заключаются в том, что первые являются позитивистскими, ограничивающими, не способными схватывать

 

-82-

перспективу субъекта, абстрактными и основанными на безжизненных описаниях. Качественные исследования, как утверждают критики, проявляют тенденцию к ненаучности и основываются на не строгой методологии. Приверженцы же утверждают, что они вводят постмодернистский и пост-позитивистский взгляд, соответствующий превалирующим социальным установкам»[106].

Если брать за исходное основание тримодальную модель оснований человеческих действий Р. Стивенс, социальной активности, фиксирующую наличие биологической, символической и рефлексивной сущностей[107], то количественные методы наиболее продуктивны по отношению к изучению биологической природы человека, т.к. на этом уровне наличествует возможность точных измерений, в значительно меньшей степени они применимы к символической сущности и совсем не применимы по отношению к рефлексивной сущности.

Основной проблемой качественных методов является их субъектив­ность. Эта проблема впервые была поставлена еще в конце XIX века Вильгельмом Диль­теем, утверждавшим необходимость четкого разделения между науками о природе Naturwissenschaften  и науками о морали или о человеке Geistewissenschaften. По мнению В. Дильтея, первым соответствуют внешнее наблюдение и причинно-следственное объяснение, а вторым – постижение значений или понимания. Как отмечают Н. Пидгеон и К. Хенвуд, «если исследователь стремится к пониманию участия человека в социальном мире, он обязан быть вовлеченным в теснейшую проверку того, как этот мир воспринимается глазами самого участника – с его феноменальной и социальной перспективы»[108].

В то же время, подобное «окунание» в мир личных переживаний должно сопровождаться некоторой степенью отстраненности исследователя от исследуемого, рефлексии собственной субъективности и проекций, связанных с воздействием собственного жизненного опыта. В наиболее разработанном виде эта проблема представлена в психоанализе, наиболее четко и честно констатирующем сложность преодоления субъективности во взаимоотношениях «психоаналитик – клиент» и давно работающего над процедурными средствами ограничения влияния собственной субъективности обоих. Столь же серьезное внимание проблеме субъективности интерпретаций уделяется и в герменевтике, занимающейся реконст-

 

-83-

рукцией исходных авторских смыслов и значений, представленных в текстах. И если в позитивистской методологии акценты делаются на «очищение» эмпирических данных от посторонних «примесей», то в названных традициях они смещаются на «очищение» от неизбежной субъективности интерпретаций и не в контексте доступа к объективным данным, а в контексте обеспечения наиболее полной их репрезентативности тем смыслам и значениям, которыми оперирует автор.

Таким образом, реализация потенциала исследовательской модели успеха связана, на наш взгляд, с интеграцией количественных и качественных исследований. Поскольку в изучаемом феномене нами выделяются как объективные, так и субъективные стороны, использование какой-либо одной логики исследовательского процесса было бы явно недостаточно. Однако, прежде чем приступить к разработке путей интеграции количественных и качественных методов исследования организационного успеха, необходимо уделить особое внимание практике применения качественных методов с акцентом на способы установления их валидности и надежности.

Качество качественных исследований не обеспечивается a priori существованием набора твердо сформулированных и установленных правил. Однако это не отрицает применения критериев качества таких исследований. Другими словами, следование некоторым ориентирам может помочь улучшить достоверность результатов исследования, хотя автоматическое следование им не гарантирует конечного успеха. В отношении качественных исследований нередко возникают вопросы, выражающие сомнение в их «качестве»: не есть ли результаты интервью и фокус-групп частные случаи, контекстуально обусловленные разработки значений, разделяемых индивидами, взаимодействующими «здесь и теперь»? Не являются ли интерпретации интервью и других текстовых данных результатом интерсубъективности и влияния герменевтических соображений? Каков будет уровень значимости эмпирического социологического исследования, если его результаты не могут быть обобщены за рамками момента проведения самого исследования и таким образом, не будут репрезентировать что-либо, кроме событий, происходящих внутри этих рамок[109]?

Вопросы качественных критериев эмпирического исследования традиционно касаются валидности и надежности. При разработке

 

-84-

подобных критериев для качественных исследований необходимо понимать, что простая транспозиция этих понятий из одного теоретического поля в другое неоправданна. Например, известно, что концептуально исследовательский процесс может быть представлен в виде нескольких составляющих его частей (этапов):

– постановка исследовательского вопроса;

– сбор данных;

– анализ данных;

– интерпретация.

Качество исследования по-разному проявляет себя на каждом из них. При этом важно, что сбор и анализ данных представляют собой разные, хотя и взаимозависимые, этапы исследовательского процесса. Например, включенное или не включенное наблюдение, интервью, фокус-группы часто рассматриваются как методы качественного исследования. При ближайшем рассмотрении, однако, оказывается, что эти методы в основном направлены на сбор данных. Анализ данных выступает в других формах – контент-анализ, нарративный анализ, дискурсивный анализ и т.д. На практике сбор и анализ данных тесно взаимосвязаны. Однако, разделение этих процессов на суб-процессы (сбор и анализ) делает видимыми разные аспекты в определении качества исследования, потому, что то, что предпринимается для улучшения качества процесса сбора данных, отличается от путей оптимизации их анализа и интерпретации.

Приведенные выше рассуждения делают актуальным вопрос о выборе исследовательской стратегии, с помощью которой определяются конкретные исследовательские техники  и приемы.

 

§ 3. Исследование организационного успеха: интеграция количественных и качественных методов

Ряд исследователей рассматривает количество и качество как фундаментальную дихотомию в исследовании социального бытия личности и ее окружения[110]. По отношению к этой дихотомии существует три полюса возможных решений:

1) признание количественных измерений единственно научными, т.к. только при их наличии возможно оперирование «объективными» данными по аналогии с естественными науками;

 

-85-

 

2) количественные измерения не возможны по отношению к социальной феноменологии в принципе, т.к. «социальное» не измеряемо, а измеряемы лишь его косвенные проявления в виде поведенческих реакций;

3) возможно нахождение компромисса, позволяющего использовать продуктивные возможности как количественных, так и качественных данных.

Ряд авторов придерживается позиции о том, что конфронтация количественного и качественного подходов является искусственной, так как, на самом деле, как отмечает Д. Кларк-Картер, они представляют собой всего лишь «два подхода к изучению одних и тех же феноменов. Или что они представляют собой две стадии одного и того же процесса исследования, в котором качественный подход поставляет идеи, которые в последующем будут изучаться посредством количественного подхода»[111]. Одним из методов, позволяющих осуществить интеграцию количественных и качественных методов исследования, является «sensemaking».

Исследователи, изучающие sensemaking, по разному определяют это понятие. Ряд авторов определяют sensemaking, как помещение стимулов в некую структуру. Включение стимулов в имеющуюся структуру позволяет людям «понимать, объяснять, атрибутировать, делать предположения и предсказания. К примеру, люди используют следующую стратегию, имеющую  вид структуры, включающей поступление, производство, синтез, манипулирование и распространение информации таким образом, чтобы обеспечить формирование значения, цели и направления для организации»[112]. Д. МакАдамс считает, что sensemaking—это мыслительный процесс, который с помощью размышлений о прошлом объясняет неизвестное[113].

Sensemaking можно рассматривать как повторяющийся цикл, охватывающий последовательность событий, происходящих в течение какого-то периода времени. Этот цикл начинается с индивидуально сформированных осознанных и неосознанных предчувствий, антиципаций и предположений, которые выступают как предсказатели будущих событий. Далее индивид последовательно переживает некие события, которые не всегда соответствуют предсказаниям. Несоответствующие события или неожиданности вызывают потребность в их объяснении или постдикции и, соответст-

 

-86-

венно, продуцируют процесс интерпретации неожиданностей. Интерпретация заключается в том, что неожиданностям приписываются значения. Необходимо отметить, что значение присваивается неизвестному в основном в результате процесса формирования смысла (Sensemaking), а не восприятия и определения различий. Поэтому понимание особенностей формирования смыслов означает одновременно понимание того, как люди справляются с возникающими перед ними при решении той или иной задачи препятствиями.

Т. Трип-Реймер описывает sensemaking как обоюдное взаимодействие потребности в информации, приписывания значения и действия, что предполагает включенность таких процедур как изучение окружающей реальности, интерпретацию и ассоциативные ответы[114]. К. Шрэг говорит о sensemaking, как о механизмах, которые используются членами организации, чтобы приписывать значения событиям, механизмах, которые «включают стандарты и правила для восприятия, объяснения и действия, обычно используемые в данной культурной среде»[115].

В то время как Т. Трип-Реймер и К. Шрэг упоминают «действия» в связи с процессом формирования смысла, Р. Фелдмэн настаивает на том, что часто sensemaking «не заканчивается действием. Формирование смысла может закончиться пониманием того, что действие в данном случае невозможно, или, что необходимо лучшее понимание ситуации. Включиться в sensemaking, значит строить, ограничивать, создавать факты, переделывать субъективное в нечто более ощутимое»[116].

Б. Дэрвин определяет sensemaking  как «ряд выводов и предположений, а также ряд методов, разработанных для изучения процесса формирования смыслов в повседневной жизни людей»[117].

Обобщая различные подходы, можно сказать, что sensemaking – это, прежде всего, ряд метатеоретических выводов и предположений о природе информации, природе ее использования человеком, природе межличностной коммуникации. К числу этих выводов и предположений, что наиболее значимо для нас, относятся положение о пространственно-временной континуальности между человеком и социальными институтами. В рамках данного подхода осуществляется попытка изучения того, как концептуализируется информация. При этом информация не рассматривается как нечто

 

-87-

 находящееся вне человека и существующее независимо от него. Учитывая то, что в каждый момент времени человек не обладает исчерпывающей информацией, констатируется наличие информационных пробелов, заполнение которых и изучается в рамках sensemaking.

Формирование смысла подразумевает реальность, обретающую форму в результате ретроспективного формирования смысла ситуаций, в которых люди себя обнаруживают. Это процесс характеризуется сильным рефлексивным качеством. Люди формируют смысл вещей, наблюдая мир, в который, как им кажется, они уже погружены.

Можно выделить семь основных характеристик, которыми процесс формирования смыслов отличается от других интерпретационных процессов, таких как понимание, интерпретация, атрибутирование. Sensemaking понимается как процесс:

– основанный на конструировании идентичности;

– ретроспективный;

– предписанный чувствительным окружением;

– социальный;

– продолжающийся;

– фокусирующийся на и посредством вычлененных сигналов;

– движимый в основном правдоподобностью, а не точностью.

Эти характеристики были отобраны как чаще всего упоминаемые в литературе. Каждая из представленных характеристик содержит в себе  ряд исследовательских вопросов, касающихся самости и непосредственно связана с остальными шестью характеристиками. Каждая характеристика объединяет действие и контекст, которые являют собой ключевые аспекты процесса формирования смысла. Все семь характеристик вместе можно представить в виде последовательности: люди соприкасаются со своей идентичностью в контексте того, как другие связывают последующие события, из которых они извлекают ориентиры и ретроспективно формируют разумный смысл, что в конечном итоге приводит более или менее в порядок текущие события.  Приведенные характеристики помогают изучить процесс осмысления, так как они раскрывают, что такое формирование смысла, как этот процесс действует, и в чем его слабые стороны.

Прикладной аспект подхода применительно к анализу социальной феноменологии разрабатывается, начиная с 1970-х годов,

 

-88-

 Б. Дэрвин. Она попыталась создать альтернативу для изучения того, каким образом люди используют информацию и информационные системы в своем постижении окружающего. Теория формирования смысла изучает потребности, образы и удовлетворение пользователей информационных и коммуникационных систем, или, короче – что пользователь хочет получить от системы, что он получает, и что он об этом думает. Этот подход имеет широкое практическое применение[118], поскольку формирование смысла – основа  любой коммуникационной ситуации (внутриличностной, межличностной, массовой, кросс-культурной, общественной или межнациональной).

В самом общем смысле можно сказать, что смыслообразование представляет собой активность (одновременно, и внутреннюю и внешнюю), позволяющую индивиду планировать и осуществлять свои действия в пространстве и времени. Это форма коммуникативного поведения, так как в основе sensemaking, как и в основе коммуникации, лежит поиск и использование информации.

Sensemaking, как метод исследования, является одновременно и количественным, и качественным. Это заставляет нас обратиться к проблеме интеграции количественных и качественных методов исследования.

Проблема соотношения количественных и качественных методов стимулировала поиск возможных решений, представленных в работах многочисленных исследователей, список которых с каждым годом постоянно возрастает[119].

Несмотря на существующее многообразие возможных способов комбинирования количественных и качественных методов, направленное на продуктивное использование их потенциала, можно говорить о пяти возможных их сочетаниях.

1.        Триангуляция – предполагающая проверку согласованности данных, полученных посредством различных вариаций качественных и количественных методов.

2.        Взаимодополнение – предполагающее прояснение и иллюстрацию результатов, полученных методами одного класса, методами другого класса.

3.        Развитие – результатов, полученных методами одного класса, методами другого класса.

4.        Инициация – новых исследовательских вопросов или изменение результатов, полученных методами одного класса, методами другого класса.

 

-89-

 

5.        Экспансия – предоставляющая обогащение и детализацию исследуемого явления использованием специфических качеств методов разных классов. 

Одной из наиболее распространенных разновидностей подобного комбинирования, поддерживаемой большинством исследователей, является методологическая триангуляция[120].

Под триангуляцией подразумевают термин, используемый в навигации и геодезии, описывающий технику построения третьей точки на основе двух известных, «один из методов, определения геодезических пунктов, служащих исходными ориентирами при топографической съемке и других геодезических работах»[121]. Впервые по отношению к методологии психологического исследования данный термин был использован Д. Кэмпбелом[122].

В современной социологии под триангуляцией понимается «использование данных из различных источников, различными методами сбора данных и различными исследователями, по возможности всеми триангуляционными техниками, обладающими необходимой надежностью»[123].

Это наиболее широкое определение, по нашему мнению, и позволяет охватить все многообразие авторских версий и смыслов, вкладываемых различными исследователями в данный подход, его ограничения и возможности.

По мнению ряда современных исследователей, комбинирование качественных и количественных методов, получившее название третьего пути, приводит к соединению преимуществ обоих методологий, и как следствие – получению более надежных данных. Минимизируется неадекватность отдельных методов, что, в итоге, приводит к достижению высокой внутренней надежности. Дж. Брэдли подчеркивает в этой связи – «это возможно и крайне желательно в интересах методологического плюрализма, исследовать основоположения всех исследований в контексте их полезности для понимания конкретной исследовательской проблемы. Активное обсуждение того, что мы знаем в свете того, как создается наше знание, может только расширить наше понимание»[124].

Избрание третьего пути, предполагающего максимально продуктивное использование возможностей качественных и количественных методов получило название и было конституировано, как методологическая триангуляция. Наиболее известной разновид-

 

-90-

ностью является «совместная триангуляция, представляющая одновременное использование количественных и качественных методов»[125].

По мнению Б. Брейтмэйер, «триангуляция комбинирует независимые и взаимодополняющие методы для:

– Улучшения описания исследуемых процессов или процесса;

– Идентификации хронологии событий;

– Предоставления оснований для очевидности внутренней валидности;

– Подтверждения или валидизации результатов исследования»;

– В конечном счете, для понимания и контекстуальной репрезентации результатов исследования феномена»[126].

При относительно независимом друг от друга сборе и оперировании данными, они сопоставляются друг с другом в завершении каждого исследовательского цикла для возможного формулирования новых гипотез, проверки полученных выводов и их возможной коррекции[127]. Методологическая триангуляция может быть классифицирована как одновременная или последовательная. Одновременная триангуляция предполагает параллельное использование и количественных, и качественных методов. В данном случае между двумя используемыми альтернативными методологиями присутствует мало взаимодействия. Последовательная триангуляция используется в случае, если «полученные при посредстве одной методологии данные, применяются в качестве основания для последующего привлечения альтернативной методологии»[128].

Первым шагом применения качественно-количественной триангуляции является детерминация специфической исследовательской проблемы. Подобное имеет место в случае перехода от индуктивно построенной теоретической конструкции к эмпирически подтверждаемой дедуктивной конструкции[129].

Е. Митчелл утверждает, что триангуляция предоставляет возможность подвижности и глубинности, которой лишены отдельные методы. Для обеспечения эффективности триангуляции следует соблюдать следующие требования:

– четкое определение исследуемого вопроса;

– компенсация сильных и слабых стороны каждого из методов продуктивными возможностями друг друга;

– пригодность избранных методов для исследуемого феномена;

 

-91-

 

– продолжающаяся, циклическая оценка продуктивности и валидности используемого подхода[130].

Продуктивность методологической триангуляции была подтверждена в ряде исследований. М. Даффи приводит ряд преимуществ использования методологической триангуляции.

– Используемая концептуальная структура, предоставляющая теоретическую базу исследования, может целиком или частично основываться на результатах качественных исследований.

– В областях, в которых были получены пересекающиеся результаты, отдельные качественные данные могут быть верифицированы посредством количественных данных.

– Качественные данные, полученные в процессе интервью или наблюдения, могут быть использованы в качестве основания для отбора единиц или индикаторов при последующем создании исследовательских инструментов, ориентированных на получение количественных данных.

– Внешняя валидность эмпирически генерированных конструктов может быть достигнута в результате использования интервью или наблюдения: там, где имеют место возможные рассогласования, могут быть применены пилотажные исследования, создающие основания для выявления слабостей и неадекватных интерпретаций тестируемых индивидов.

– Уточнение неопределенных и провокационных ответов опрашиваемых может быть достигнуто посредством перепроверки в полевых условиях.

– Количественные данные могут предоставлять информацию об исходных неточностях в концептуальных построениях исследователя, не предусмотренных им ранее.

– Использование обзорных количественных данных по всем предусмотренным аспектам исследования может способствовать корректировке возможных проблем качественного исследования, проводимого на избранной репрезентативной группе испытуемых.

– Использование количественных оценок может корректировать «холистические ошибки» (представления исследователя о полной конгруэнтности всех аспектов данной ситуации, притом, что сами представления исследователя могут оказаться следствием сформировавшегося конкретного взгляда). Одновременно, использование количественных инструментов может помочь верификации наблю-

 

-92-

дений, полученных в процессе неформального полевого наблюдения[131].

Несмотря на то, что триангуляция способствует решению многих проблемных вопросов, связанных с повышением приближения результатов исследования к максимальному уровню репрезентативности специфики жизненных переживаний субъекта, она приводит к снижению внутренней валидности. К числу основных проблемных вопросов исследования, построенного на методологии триангуляции, можно отнести следующие:

– Как комбинировать цифровые, лингвистические и составные данные?

– Как интерпретировать дивергентные результаты цифровых и лингвистических данных?

– Что делать с пресекающимися концептами, присутствующими в данных, сложно отделяемыми друг от друга?

– Когда и как оценивать вес полученных данных?

– При каких условиях различные используемые методы могут рассматриваться как одинаково чувствительные и равновесные?

Безусловно, методологическая триангуляция не рассматривается как панацея от всех бед и для всех социальных исследований. Тем не менее, многими авторами она рассматривается как компромиссное решение, способное максимизировать сильные стороны и минимизировать слабости каждого отдельного подхода, способствуя углублению исследования и развития знаний о феномене. Методологическая триангуляция обладает и большим интегративным потенциалом, возрастающим при циклическом перемежении количественных и качественных методов и наоборот, приводя к углублению понимания на каждом последующем витке спирали. К тому же, триангуляция может приводить и к открытию парадоксов и противоречий, как теоретических по­строений, так и эмпирических выводов, полученных в рамках традиционного количественного подхода к исследованию социологической феноменологии. А. Брумэн называет ее технической версией количественно-качественных дискуссий, указывая, что количество и качество не представляют несоизмеримых парадигм вообще, а всего лишь методы, избираемые по принципу наибольшей пригодности к изучению определенного класса проблем[132].

Методологическая триангуляция не является единственным способом решения проблемы соотношения в исследовании количе-

 

-93-

ственных и качественных методов. Авторские разработки в данной области проводятся по ряду направлений: повышению продуктивности как количественных, так и качественных методов по отдельности, а также нахождению их оптимального сочетания друг с другом в целях получения более глубинной информации об изучаемом явлении. Выход, как и в предшествующих случаях, находится в попытках объединения возможностей количественных и качественных методов посредством нахождения механизмов их наиболее эффективного сопряжения и взаимодействия.

Преимущества использования смешанной методологии исследования вполне убедительно показаны в ряде прикладных исследований[133]. Можно выделить следующие из них:

– качественные методы, особенно наблюдение или неструктурированное интервью, позволяют исследователю разработать целостный «портрет» исследуемого субъекта. Это особенно важно для начальной стадии исследования;

– количественный анализ более пригоден для изучения поведенческих или описательных компонентов;

– описательный анализ может способствовать выделению репрезентативных примеров для последующего качественного исследования;

– использование качественных методов позволяет исследовать непредвиденное развитие событий;

– количественный анализ может дополнять результаты качественных открытий, показывая степень их распространения;

– количественный анализ может подтверждать или опровергать кажущуюся или реальную значимость полученных результатов;

– количественные методы имеют значительно более низкую объяснительную ценность, в то время как качественные методы в состоянии предоставлять необходимые основания для глубокого объяснения изучаемого феномена.

Как отмечает К. Робсон, «не существует правила, предопределяющего использование одного метода в исследовании. Использование более чем одного метода в исследовании может давать существенные преимущества и в то же время с неизбежностью увеличивает время исследования… Так как нам никогда не удастся получить результатов, на которые не оказывал бы влияния метод их получения, то единственной возможной стратегий является использование многообразия методов»[134].

 

-94-

 

Этот же исследователь очерчивает ряд возможных плоскостей продуктивного использования методологической триангуляции. «Вместо того, чтобы сосредотачиваться на отдельном исследовательском вопросе, они могут быть использованы для адресования различным, но взаимодополняющим вопросам»[135]. Они могут быть также использованы взаимодополняющим образом для усиления взаимоинтерпретируемости. Наконец, функция взаимодополнения может быть реализована и для целей доступа к достоверности угроз валидности результатов первичных исследований. Эта тактика особенно часто применяется в случае квази-экспериментальных исследований.

К числу наиболее известных разработок, в рамках которых реализованы сформулированные рекомендации по оптимизации использования продуктивных возможностей количественной и качественной методологий, относятся уже рассмотренный нами сенсмейкинг (sensemaking) и подход с позиций обоснованной теории (grounded theory).

Отличительная черта подхода с позиций обоснованной теории, разработанного Б. Глэйзером и А. Штрауcсом[136], заключается в создании новой теории (объяснения) посредством сбора и анализа данных о каком-либо феномене. Такое объяснение выходит за рамки феноменологии, так как полученный результат представляет собой действительно новые знания о феномене или используются для того, чтобы подойти к решению существующей проблемы с иной точки зрения. Ключевой особенностью обоснованной теории является одновременный сбор и анализ данных – процесс, имеющий название «константный сравнительный анализ». В этом процессе данные соответствующим образом кодируются и изучаются непосредственно после их получения. Новые идеи и инсайты, которые являются следствием такого анализа, включаются в состав исследовательских данных перед тем, как исследователь продолжит полевую работу. В результате может случиться, что в процессе проведения серии интервью, его содержание может постепенно меняться и в конце концов приобрести вид, мало напоминающий исходный вариант.

Понятия новой теории возникают в процессе появления у исследователя новых идей или тем, взятых из того, что говорят люди или из наблюдаемых событий. Исследователь постоянно возвраща-

 

-95-

ется к этим «сырым» данным, пересматривая и переоценивая их. Гипотезы по поводу отношений между различными идеями и конструктами подвергаются проверке, и в результате появляется набор конструктов, обеспечивающих новое понимание феномена. В этом смысле теория «обоснована» данными.

Б. Глэйзер и А. Штраусc избрали термин «обоснованная теория» для выражения идеи о теории, основанной на проверке качественных данных, полученных в конкретных условиях, например, неструктурированных данных интервью, включенного наблюдения и архивных исследований. С этой точки зрения «подход представляет собой попытку поиска средств противодействия позитивизму, ориентированному на подтверждение предсуществующих теорий, имеющих слабое отношение к конкретной исследовательской области и к описаниям реальности, воспринимаемой самими участниками исследования»[137].

Сегодня понятие «обоснованная теория» используется в широком спектре контекстов, в частности, по отношению к исследовательской методологии системного анализа неструктурированных качественных данных.

По своей сущности подход является скорее качественным, хотя и предполагает некоторые элементы количественной обработки данных. Принадлежность к качественному подходу проявляется в его «приверженности представлениям локальной контекстуальной теории; изучению значений во всей их комплексности и контекстах и заинтересованности в рефлексии конструкций мира участников исследования»[138].

Подход с позиций обоснованной теории направлен, прежде всего, на преодоление закрепощающего и искажающего влияния предсуществующих теорий, задающих схемы проведения исследований, сбора и интерпретации данных и, тем самым, отдаляющих исследователя от той реальности, которая, собственно говоря, присутствует в действительности. Предсуществующая теория как бы направляет поиск не на выявление особенностей и уникальности изучаемого феномена, а на подтверждение или не подтверждение теоретически обоснованной гипотезы, что, в конечном итоге, и приводит к различного рода искажениям.

Подход обоснованной теории реализуется в рамках метафоры «открытия» в противовес метафоре «существования», используемой

 

-96-

в классическом позитивистском исследовании и представляет собой результат постоянного взаимообмена между данными и исследовательскими концептуализациями, между идеями и жизненным опытом исследователя.

Как отмечают Н. Пидгеон и К. Хенвуд, «ценность подхода обоснованной теории заключается в том, что он предлагает ряд процедур, способствующих оперированию субъективностью (и особенно творчеством и интерпретациями исследователя) в процессе анализа качественных данных»[139]. Общая схема реализации подхода с позиций обоснованной теории представлена на Рис. 1.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 


Рис. 1. Этапы обоснованного подхода

 

-97-

В связи с вышеизложенным важно отметить, что введение процедур оперирования субъективностью не должно пониматься как наличие стандартных процедур и правил достижения истины. Скорее, они представляют собой пути внедрения в практику требования необходимости активного вовлечения в детализированный анализ собственного исследовательского материала в целях стимулирования и организации исследуемых материалов.

Основной целью реализации обоснованного подхода является продвижение от неструктурированных данных к ряду теоретических кодов, концептов и интерпретаций. В современной литературе по использованию обоснованного подхода предлагается подробное описание процесса пяти аналитических фаз (не обязательно последовательных) построения обоснованной теории: организация исследования; сбор данных; упорядочивание данных; анализ данных; теоретический анализ. Данные фазы сопровождаются соответствующими исследовательскими процедурами и предполагают оценку по критериям: конструктной валидности; внутренней валидности; внешней валидности и надежности.

Конструктная валидность обеспечивается четко определенными операциональными процедурами. Внутренняя валидность обеспечивается установлением причинных отношений. Внешняя валидность предполагает четкое определение области, на которую могут быть генерализованы результаты исследования. Наконец, надежность предполагает возможность подтверждения полученных результатов[140]. Общая схема построения обоснованной теории представлена в Таблице 3.

Подход с позиций обоснованной теории предоставляет чрезвычайно широкие возможности для построения теорий, во-первых, наиболее близко и полно отражающих своеобразие реальной феноменологии социального бытия личности и ее окружения, во-вторых, способствует освобождению от давления стереотипов и рамок предшествующих теорий, в-третьих, способствует повышению конструктной, внутренней и внешней валидности результатов исследования.

Как в подходе обоснованной теории, так и sensemaking общим является присутствие исследовательской спирали, предполагающей постоянное уточнение значений (смыслов), которыми оперирует информант, с последующим их прояснением и уточнением самим

 

-98-

 

Таблица 3

Процесс построения обоснованной теории

Фаза

Активность

Логические основания

Фаза организации исследования

Шаг 1. Обзор литера­туры

Определение вопро­сов для исследования

Определение ап- риор­ных конструктов

Направления исследования

Шаг 2. Отбор случаев

Теоретическое (не случайное) определение выборки

Фокусирование на теоретически полезных случаях

Фаза сбора данных

Шаг 3. Разработка строгих протоколов сбора данных

Создание базы данные исследования случаев

Используются множественные методы сбора данных

Качественные и количественные методы

Повышает надежность. Повышает конструктную валидность

Укрепляет обоснование теории посредством триангуляции. Повышает внутреннюю валидностью

Синергетический взгляд на изучаемое

Шаг 4. Вход в область

Пересечение сбора и анализа данных.

Гибкие и альтернативные методы сбора данных

Ускоряет анализ и привносит полезные регулятивы в сбор данных

Позволяет исследователю принимать преимущества определенных тем и характеристики уникальных случаев

 

-99-

Окончание Таблицы 3

Фаза

Активность

Логические основания

Фаза упорядочивания данных

Шаг 5. Упорядочивание данных

Хронологическое размещение событий

Способствует более легкому анализу данных. Позволяет контролировать процесс

Фаза анализа данных

Шаг 6. Анализ данных в отношении первого случая

Использование открытого кодирования

Использование

Создает концепты, категории и свойства

Создает связи между категориями и подкатегориями

Интегрирует категории в теоретические

 

осевого кодирования

Использование избирательного кодирования

построения

Все формы кодирования способствуют внутренней валидности

Шаг 7. Теоретическая выборка

 

Литературное и теоретическое подтверждение через все изучаемые случаи (возвращение ко второму шагу до момента насыщения теории)

Подтверждает, расширяет и уточняет теоретические построения

 

Шаг 8. Способствование завершению

Теоретическое насыщение при наличии возможностей

Приводит к завершению теории при минимальном количестве крайних случаев

Фаза сопоставления с литературными данными

Шаг 9. Сравнение построенной теории с данными  профильной литературы

Сопоставление с альтернативными подходами

Сопоставление со сходными подходами

Улучшает определенность конструктов и на этой основе внутренней валидности

Также повышает внешнюю валидность посредством установления областей, на которые могут быть генерализованы результаты исследования

 

 

-100-

 

исследователем в форме диалога. Налицо диалогическое взаимодействие, направленное на формирование единого поля значений между исследователем и исследуемым.

При всей перспективности названных методологических подходов к углублению представлений о социальной сущности человека и природе его активности, данные исследовательские методологии также обладают рядом вполне естественных ограничений:

– огромными объемами информации, подлежащей анализу;

– неопределенностью вопроса о том, сколько срезов и в какой последовательности необходимо для схватывания смыслов;

– невольным формированием определенной структуры межличностных взаимоотношений между участниками исследования, повышающими возможность субъективной интерпретации.

Представленный перечень ограничений не является исчерпывающим, но он демонстрирует обостренность проблемы исследовательской предубежденности или субъективности и путей снижения ее искажающего влияния и в рамках данного значительно более гуманитарно продвинутого подхода. Вместе с тем, и это качественное продвижение в области исследовательской методологии не преодолевает всех проблем изучения социальной феноменологии бытия личности и ее окружения в их экзистенциальной феноменальности и пространственно-временной континуальности. Не решается она и в находимых исследовательских компромиссах между количественной и качественной методологиями.

Некоторые исследователи идут еще дальше, убедительно показывая, что проблема заключается не в нахождении методов сопряжения количественных и качественных методологий исследования. Они объявляют подобную постановку не верной в принципе.

По мнению Г. Моргана и Л. Смиркича, «проблема находится в плоскости нахождения механизмов сопряжения разных парадигмальных координат и сопутствующих им методологических эпистемологических и онтологических оснований»[141].

В данной логике, мы должны избирать методы, кардинально отличающиеся друг от друга для получения лучшей оценки полученных ответов. При внешне кажущемся радикализме представленного суждения, в нем присутствует крайне важный контекст обсуждения проблемы соотнесения или сопряжения, во-первых, методов, адресованных разным типам реальности, и, во-вторых,

 

-101-

 самих этих реальностей в их проявлении исследователю и наблюдателю.

Таким образом, реализация потенциала исследовательской модели успеха в контексте целей нашей работы связана с интеграцией количественных и качественных методов. Основанием для этого является то, что, с одной стороны, успешность деятельности любой организации (и органы власти здесь не исключение), своеобразным образом «индексируется», представляется в объективных показателях этой деятельности. С другой стороны, успешность деятельности детерминируется результатами рефлексии и самих служащих органов власти, и населения в виде их социальных представлений о результативности деятельности, стереотипических представлений о политической и административной системах и их персонифицированных представителях.

Задача интеграции количественных и качественных исследовательских методов возвращает нас к вопросу о противоречиях подхода к изучению социального феномена успеха исключительно с позитивистских методологических ценностей. В систематизированном виде в контексте нашего исследования эти противоречия могут быть сведены к следующим основным моментам: изолированность от социального контекста восприятия деятельности органов власти и управления; недооценка собственного влияния и активной роли исследователя в процессе исследования, преддетерминация им основных характеристик восприятия населением деятельности органов власти и управления; ограничение способностей нормального субъекта планировать, реагировать и проявлять соответствующее социальное поведение в оценке деятельности властных структур.

С учетом этих ограничений в рамках гуманитарной исследовательской парадигмы представляется возможным сформулировать следующие методологические требования к исследованию успешности деятельности властных структур: необходимость концентрации на значении этих действий в широком социальном контексте; максимальное приближение к естественным условиям формирования оценок деятельности органов власти и управления населением; использование продуктивных возможностей количественных и качественных методов и различных их комбинаций в эмпирическом исследовании.

 

-109-

 

Глава 3. Успешность деятельности органов власти в представлениях жителей региона: опыт эмпирического анализа

 

§ 1. Власть как социальный институт: проблемы эффективности,

ответственности, доверия

Повышение качества управления на всех уровнях осуществления властных полномочий на сегодня является одной из ключевых проблем, связанных с перспективой реформирования в современной российской административной сфере. Пороки государственного механизма – внутренняя неэффективность, низкая исполнительская дисциплина и ответственность, отсутствие доверия между властью и населением – общеизвестны, а необходимость их безотлагательного устранения не вызывает сомнения ни у граждан, ни у самих представителей властных структур.

Неэффективность государства сводит на нет экономическую и другие реформы, препятствует выработке и реализации решений, адекватных современным потребностям страны. Озабоченность ситуацией с отечественной бюрократией четко обозначил Президент Российской Федерации В.В. Путин, сформулировавший в своем Послании Федеральному Собранию от 25 апреля 2005 года[142] задачи повышения эффективности государственного управления, строгого соблюдения государственными служащими законности, предоставления ими качественных публичных услуг населению. Основные направления решения этих задач обозначены в Концепции административной реформы в Российской Федерации в 2006 – 2008 годах, одобренной Распоряжением Правительства РФ от 25 октября 2005 года № 1789-р[143], предусматривающей повышение качества и доступности государственных услуг, ограничение вмешательства государства в экономическую деятельность субъектов предпринима-

 

-110-

тельства, повышение эффективности деятельности органов исполнительной власти.

Вопросы, связанные с концептуализацией понятия эффективности административно-государственного управления, в последнее десятилетие находятся в поле зрения российской общественной науки. Проблемам совершенствования государственного управления и государственной службы посвящены работы Г.В. Атаманчука, В.И. Быстренко, А.В. Оболонского, Х.Л. Бекова, В.Э. Бойкова, Г.Л. Зинчепко, В.Д.Граждана, В.Г. Игнатова, Е.В. Охотского, В.В. Щербины, Ж.Т. Тощенко[144].

Анализ социальных механизмов в системе государственной службы разрабатывается в трудах Л.А. Калиниченко, М.Л. Бочарова, Ю.М. Буравлева, Н.Л. Захарова, И.М. Войтик, И.Н. Семёнова, В.Г. Игнатова С.О. Майбороды, А.В. Понеделкова, А.М. Старостина [145].

Эффективность деятельности государственного аппарата стала объектом изучения М.М. Афанасьева, С.Ю. Наумова, О.И. Цыбулевской,  Т.Н. Милушевой, В.М. Соколова, А.И. Соловьева, Е.В. Охотского, Г.В. Атаманчука, А.И. Турчинова, М.А. Сукиасяна, А.Н. Бурова[146].

Анализ эффективности деятельности органов государственной власти представляет собой сложную междисциплинарную методологическую проблему, основанную на целом комплексе теорий, таких, как теории организации, теория управления, политология, политическая социология, социологии управления, культура и этика управления. В результате понятие эффективности рассматривается в различных социально-управленческих плоскостях, что порой создает серьезные проблемы при анализе данного феномена. Более того, становясь объектом изучения отдельных научных дисциплин, эффективность деятельности органов власти оценивается в рамках различных научных парадигм, связывающих ее с теми или иными критериями, показателями и процедурами оценки.

Исторически, в процессе смены одной доминирующей научной парадигмы другой, менялось и понимание эффективности. Одной из первых концептуальных моделей, связывающей эффективность государственного управления с классическим пониманием бюрократии как социального феномена, стал подход, развивающий теорию веберовской рациональной бюрократии. Ставший классиче-

 

-111-

ским анализ М. Вебером влияния протестантской этики на формирование ориентации на успех в период зарождения и первоначального развития капитализма поднял вопросы возникновения нового социального типа трудовой мотивации, представил идею рациональности деятельности в ее конкретно-исторической постановке, как формирование целостного социокультурного механизма, обеспечивающего максимальное достижение человеческих целей. В рамках классической теории административной политики, развитой в работах Р. Мертона, М. Шпронделя, Г. Шмидта, М. Крозье, С. Липсета, Г. Сталкера, основное внимание уделялось функциональной специализации в рамках административной иерархической структуры, жесткой регламентации профессиональной деятельности, отделению администрирования от политики, четкому установлению и измеряемости целей организации, стандартизации методов достижения этих целей. Основная идея состояла в стандартизации действий работников, разбиении их действий на элементы и отнесении выполнения различных операций к соответствующим подразделениям организации.

В данном случае, с точки зрения традиционной позитивистской научной парадигмы, эффективность как объект исследования представляет собой конструкт, в отношении которого совершаются и регулируются административные действия, а ее актуальное состояние оценивается по тому, приближается административная организация к запланированным формальным целям заранее установленными методами в конкретные сроки или отдаляется от них[147].

Последователи этой парадигмы делают акцент на содержательной близости государственно-административного управления и менеджмента и, соответственно, адаптируют традиционную административную теорию эффективности к государственному управлению: «в административном управлении и в управлении частной компанией требуются многие одинаковые навыки. Специалист по статистике мог бы перейти из крупной страховой компании в статистическое управление Министерства труда в Вашингтоне, и обнаружить, что его функции практически не изменились»[148]. Вследствие подобной адаптации понимания эффективности государственного управления, вслед за моделями управления экономическими и технико-технологическими системами, эффективность рассматривается как соотношение затрат и выпуска: «экономическая эффек-

 

-112-

тивность государственного управления определяется как отношение стоимости объемов предоставленных услуг к стоимости объемов привлеченных для этого ресурсов. Экономическая эффективность отражает внутреннее положение дел в системе государственного управления, ее собственную деятельность»[149].

Помимо экономической эффективности, в административной теории выделяют также организационную (или техническую) составляющую деятельности государственного управления, связанную со степенью соответствия целей деятельности государственных служб внешним условиям: «Техническая эффективность государственного управления определяется степенью достижения целей деятельности с учетом «общественных целей»… техническая эффективность – соответствие государственного управления требованиям внешней среды с учетом влияния, которое оно оказывает на состояние общества»[150].

Реакцией на технократическую версию исследования организационных отношений в 30-40 годы XX века стало развитие исследовательской парадигмы, основанной на идеях рационального поведения работников и обратившей пристальное внимание на сложный комплекс индивидуальных мотивов трудовой деятельности. Подвергая комплексному осмыслению и изучению различные технические, экономические, отношенческие и культурные организационные факторы, сторонники данной исследовательской парадигмы сформулировали целый ряд концептуальных моделей эффективности. Так, в рамках школы гештальт К. Левина был сформирован личностный подход, увязывавший эффективность организации с лидерскими навыками, стилем управления, индивидуальным характеристиками и качествами руководителей министерств и ведомств, системами их подбора, оценки выполнения задач, мотивацией и профессиональным развитием. Д. Мак-Грегором в рамках этого подхода были сформулированы предпосылки к формированию стилей руководства (теория X и теория Y), в основе которых автор видел полярные мнения руководителей о подчиненных, формирующие полярные стили руководства[151].

         Другое направление исследований эффективности в рамках личностного подхода было сформулировано Р. Лайкертом, Р. Блейком и Дж. Моутоном[152]. Отойдя от непосредственно психологической трактовки понятия «руководство» и сосредоточившись на по-

 

-113-

веденческих аспектах, Р. Лайкерт, Р. Блейк и Дж. Моутон типологизировали стили руководства, опираясь на целевую направленность деятельности руководителя. Соблюдение баланса целей (например, баланс между выполнением производственных задач и формированием человеческих отношений в коллективе) определяет наиболее эффективный стиль руководства.

Существенный вклад в изучение стилей руководства внесли и отечественные исследователи. А.Г. Аллахвердян, С.С. Андреев, Н.П. Беляцкий, Е. Егорова-Гантман, А.Г. Макарцев, В.П. Пугачёв, Н.П. Пищулин, С.Ф. Сокол, В.И. Тимошенко, М.Р. Щукин[153] рассматривали психологические, социологи­ческие (управленческие), экономические аспекты и ориентировались на поиск наиболее эффективного стиля руково­дства, его сравнительный анализ в различных ситуациях по направлениям деятельности.

Востребованность поиска новых методов повышения эффективности в современной управленческой практике сделала востребованным анализ прежде всего различных психологических составляющих и факторов влияния стиля руководства[154]. В то же время включение в исследовательское поле социально-психологических факторов актуализировало рассмотрение эффективности деятельности в качестве производной от профессионализации органов государственной власти, наличия карьерных чиновников, от уровня их компетентности и профессионализма.

Однако чрезмерная актуализация психологических факторов, построение концепции эффективности на основе преимущественного внимания к  неформальным аспектам деятельности организации привело к тому, что организация не рассматривалась как социальная система. Тематика изучения ограничивалась организационной структурой, принципами менеджмента, психологией работников или их групп.

В числе первых исследователей, сконцентрировавших внимание не только на сугубо индустриальной, но и на социально-адаптивной сущности организации, оказались С. Барнард и П. Селзник. Эти авторы положили начало новому этапу становления организационных наук, в частности социологии управления, сформулировав проблему синтеза представлений об организации, с одной стороны, как технической, а с другой – как социально-адаптивной системы.

С. Барнард уделял повышенное внимание взаимозависимости формальных и неформальных организационных структур. Он счи-

 

-114-

тал, что главная управленческая функция состоит не в построении эффективной организационной структуры, а в формулировании основных положений миссии организации, которая обеспечивала бы приверженность работников ее целям[155].

П. Селзник особо выделял признаки организационного парадокса, состоящего в том, что организация, «с одной стороны, представляет собой формальную структуру, поддающуюся просчитываемым манипуляциям, а с другой – социальную структуру, неизбежно погруженную в институциональную матрицу»[156]. Это позволяет обозначить два связанных, однако противоречащих друг другу направления изучения организация, рассматривавших последнюю: как «рациональную систему», инструмент достижения поставленных целей (а); как «естественную систему», органическую систему, стремящуюся к выживанию и использующую для этого спонтанные и часто непредсказуемые действия составляющих ее коллективов (б).

Экспликация различных точек зрения способствовала укреплению позиций управленческих дисциплин в науке, так как дала возможность ученым идентифицировать себя как приверженцев одной из них и проводить исследования с целью поиска весомых аргументов в свою пользу. При этом, несмотря на попытки некоторых ученых в чистом виде представлять одну из точек зрения, общая тенденция состоит в том, что большинство работ выполняются на стыке идей «инструментализма» и «натурализма». Результатом явилось появления ряда моделей, объединяемых под общим названием «социо-технические» модели организационного управления: «концепция непредвиденных обстоятельств», «концепция операциональной стоимости», «концепция ограниченности ресурсов», «концепция рациональных мифов», «социального характера экономического поведения». Каждая из этих концепций сохраняет приверженность общей идее нахождения компромисса между технологическими и социальными факторами в деятельности организации.

Несмотря на то, что организационно-управленческая наука имела междисциплинарный характер и вклад в нее социальных наук – антропологии, политической экономии, психологии, социологии – одинаково заметен, социология играла наиболее заметную роль. Именно социологами разрабатывалась тематика организационной структуры, вопросы, посвященные специфике организации

 

-115-

 как социальной системы. В фокусе внимания социологов находились проблемы не только детерминант, но социальных последствий функционирования организационных структур. Данное обстоятельство обусловило движение в исследовании организации в направлении их понимания как открытых систем, взаимосвязанных в своем функционировании с социальным окружением. В социологии управления обнаружилось понимание множественности и разнообразия путей, посредством которых социальная среда конституирует организационную среду и оказывает на нее влияние.

Данный период развития управленческой науки и социологии управления (который может быть охарактеризован как период системной интеграции) ориентирован на разноуровневое рассмотрение проблемы эффективности. Во-первых, это – внутриорганизационный уровень. В центре внимания, в этом случае, оказывается контекст деятельности отдельно взятой организации, главным образом, уровень ее материальных, информационных и человеческих ресурсов и, в конечном итоге, эффективность стратегии ее выживания и развития. Во-вторых, это – межорганизационный уровень. Эффективность организации на этом уровне определяется положением в «организационной популяции», состоящей из организаций сходного типа и конкурирующих в единой социальной нише. Наконец, в-третьих, это уровень организационной институционализации. Здесь подразумевается, что организация, независимо от своего типа, действует в общей для своих партнеров и конкурентов социальной среде.

С начала 90-х годов XX века ситуация стала меняться, что дает основание говорить о начале очередного периода в становлении организационно-управленческих наук и социологии управления. Он характеризуется нами как период «интегративной ориентации» и характеризуется попытками преодоления концептуальной разобщенности на базе комплиментарного подхода, рассматривающего внутриорганизационные, межорганизационные и институциональные уровни как взаимосвязанные аспекты организационной жизни.

В контексте государственного управления исходным пунктом методологии анализа эффективности на новом этапе стало признание открытости властных институтов, их активного взаимодействия с внешней средой. С этой точки зрения, институты административного управления, органы государственной власти, органы

 

-116-

местного самоуправления могут рассматриваться в качестве социальных институтов, деятельность которых ориентирована на создание условий для максимально полного удовлетворения общественных потребностей и эффективного удовлетворения запросов граждан в обеспечении их защищенности и роста материального благосостояния[157].

Актуализация анализа социальных взаимодействий в ходе социального управления (public administration) привела к пониманию необходимости расширения предметного поля исследования проблем эффективности и включению в него оценки социальных эффектов управленческих решений на государственном и местном уровнях. Подобный подход рассматривается как альтернатива механистической интерпретации понятия эффективности и присущим ей количественным методам оценки. Наряду с получившими широкое распространение критериями эффективности деятельности органов власти, позволяющими количественно измерить эффективность в сфере управленческого труда, важное значение приобретают и критерии качественной стороны результата этой деятельности, прежде всего, вызываемого ею социального эффекта.

С точки зрения государственного управления социальная эффективность может быть разделена на три вида:

1. Общая социальная эффективность, раскрывающая результаты функционирования системы государственного управления (то есть совокупности государственных органов и управляемых ими объектов);

2. Специальная социальная эффективность, характеризующая состояние организации и функционирования самого государства как субъекта управления общественными процессами. Критериями, позволяющими оценивать качественную сторону специальной социальной эффективности, выступают целесообразность и целенаправленность организации и функционирования государственно-управляющей системы, ее крупных подсистем и других организационных структур, которая определяется через степень соответствия их управляющих воздействий целям, объективно исходящим из их положения и роли в обществе (а); нормативы затрат времени на решение управленческих вопросов, на выработку и прохождение любой управленческой информации (б); стиль функционирования государственного аппарата – нормативы, технологии, стандарты,

 

-117-

 которым обязан следовать каждый руководитель и государственный служащий (в); сложность организации государственного аппарата, проистекающая из его «дробности», «многоступенчатости» и обилия управленческих взаимозависимостей (г); издержки на содержание и обеспечение функционирования государственного аппарата (д).

3. Конкретная социальная эффективность, отражающая деятельность каждого управленческого органа и должностного лица, каждого единичного управленческого решения, действия, отношения. В качестве критериев здесь выступают степень соответствия направлений, содержания и результатов управленческой деятельности органов и должностных лиц тем ее параметрам, которые обозначены в правовом статусе (и компетенции) органа и государственной должности (а); законность решений и действий органов государственной власти и местного самоуправления, а также их должностных лиц (б); реальность управляющих воздействий (в)[158].

В более узкой интерпретации социальная эффективность органов управления рассматривается с точки зрения теории рационального выбора. Согласно этой теории, «акторы» мотивированы расчетом своей выгоды, точнее – анализом соответствующих расходов и прибыли, сделанным актором[159]. Другие мотивы, – альтруизм, конформизм по отношению к нормам или  обычаям, – не учитываются или считаются «в конечном счете» тоже ориентированными на выгоду. То есть мотивы действий по определению фиксированы. Это значит, что существующие социальные феномены – результат ориентированных на выгоду действий и их следует понимать как баланс, позволяющий акторам преследовать любые выгодные для себя цели. В этом подходе также тесно увязаны определенное понимание образа действий и их истоков, или наличие феномена. Объяснение феноменов состоит в идентификации отвечающих выгоде действий и реконструкции анализа расходов и прибыли.

Социальная эффективность, в данном случае, определяется как разница между произведенным конкретной организацией общественным продуктом и затратами общества на ее содержание. В этой ситуации, несмотря на кажущуюся близость к трактовке эффективности, даваемой в менеджменте организаций, мы сталкиваемся с расширительной интерпретацией понятия эффективности. Рассматривая произведенные издержки (затраты), выполненную рабо-

 

-118-

ту (рабочая нагрузка/продукция) и полученные результаты (выпуск), сосредотачивая внимание на цикле «затраты – выпуск», нормах организации, методах управления, технических условиях, единицах затрат и потребностей, которые необходимо удовлетворить, сторонники данного подхода, тем не менее, рассматривают эффективность государственных организаций в контексте основной цели граждан – благосостояния[160].

Появление в проблемном поле анализа эффективности деятельности властных институтов понятия «социальная эффективность» позволяет сфокусировать наше внимание на двух аспектах функционирования системы государственной власти и органов местного самоуправления. С одной стороны, взаимодействие властных структур с внешней средой предполагает наличие совокупности требований, предъявляемых обществом и государством к властным институтам, должностным лицам и гражданам, принципиальную возможность оценки объема и качества выполнения ими своих обязанностей и их соответствия социальным интересам. В данном контексте социальная эффективность оказывается тесно связанной с вопросами профессиональной ответственности субъектов управления.

С другой стороны, появление понятия «социальная эффективность» вплотную ставит вопрос об определении степени социального эффекта. Существующие в настоящее время различные модели и технологии его оценки (системно-ресурсные, целевые, комплексные модели, модели удовлетворенности участника) характеризуются вариативностью представлений о том, что же должно рассматриваться в качестве критериев социального эффекта. Применительно к теме нашего исследования наиболее важным представляется утверждение о том, что для определения степени социального эффекта необходимы общественные процедуры, которые были бы устойчивыми, обязательно существующими и влияющими на властные институты[161]. В качестве одного из наиболее значимых элементов таких процедур предлагается использовать социальное доверие населения органам власти, одновременно являющееся и особым источником власти, и показателем ее эффективности.

Специфичность ответственности в системе государственного и муниципального управления обусловлена рядом методологических моментов.

 

-119-

 Во-первых, профессиональная ответственность должна быть ориентирована на специфику конкретной управленческой деятельности, прямо отражать и учитывать особенности процесса функциональной деятельности. В рамках как правовых норм, носящих общеобязательный для всех субъектов управления характер, так и регламентации общих этических принципов поведения добиться такой ориентированности достаточно сложно.

Во-вторых, необходим учет реально-исторического контекста норм (профессиональных и этических) профессионального сообщества и уже на этой основе формулирование требований к формированию механизма ответственности для данного сообщества.

В-третьих, в системе профессиональной ответственности субъекта управления должно быть предусмотрено наличие инстанции ответственности. Учитывая специфику государственного и муниципального управления, выражающуюся в иерархической структуре органов управления и иерархии субъектов управления, речь идет о выделении в качестве инстанции управления субъекта управления высшего иерархического уровня.

В-четвертых, профессиональная ответственность субъекта управления применительно к системе государственного и местного управления должна быть ориентирована на нормы отношений внутри самого профессионального сообщества (государственной и муниципальной службы), между профессиональным сообществом и другими профессиональными сообществами (государственной и муниципальной службой и основными потребителями ее услуг), между профессиональным сообществом и обществом в целом, которое испытывает на себе последствия профессиональной деятельности субъектов управления.

В нашей работе под профессиональной ответственностью органов власти мы будем рассматривать отношения подотчетности, возникающие по поводу реализации полномочий в процессе функциональной деятельности, выражающиеся во взаимосвязи внутренней побудительной мотивации субъекта управления и внешней побудительной регуляции (санкций со стороны субъекта управления высшего иерархического уровня управления).

Учет реализации полномочий в ходе функциональной деятельности позволяет добиться ориентации ответственности на специфику конкретной управленческой деятельности. Фактор внутрен-

 

-120-

ней побудительной мотивации оценивает профессиональные и этические нормы, признаваемые профессиональным управленческим сообществом и реально-исторический контекст, в котором данное сообщество функционирует. Использование внешней побудительной мотивации обеспечивает наличие конкретной инстанции ответственности, связанной с особыми профессиональными качествами субъекта управления. Кроме того, сочетание в профессиональной ответственности всех этих трех выделенных элементов позволяет рассматривать как ответственность внутри самой профессиональной группы (субъекта управления), так и в процессе ее взаимодействия с другими профессиональными группами и обществом в целом.

При таком подходе выделенные методологические принципы являются общими и для системы государственной, и для системы муниципальной службы, работники которых в данном контексте рассматриваются как лица, служащие в публичном органе. Соответственно, субъектом профессиональной ответственности становится любой государственный или муниципальный служащий, инстанцией профессиональной ответственности – субъект управления вышестоящего уровня служебной иерархии, а предметом профессиональной ответственности – выполняемая государственным или муниципальным служащим функция, операция, задача.

Для формирования профессиональной ответственности необходимо четкое определение круга должностных прав и обязанностей каждого работника. Если нет четкости в разграничении компетенции, то и обеспечить ответственность органов, должностных лиц невозможно. Круг вопросов, решение которых является компетенцией данного руководителя (работника), составляет его полномочия. В этом случае ответственность может быть определена как обязанность осуществлять определенную полномочиями деятельность[162].

Предоставление полномочий осуществляется в форме их делегирования. Делегирование полномочий и ответственности – это, по существу, построение прямых и обратных связей в иерархии управления. Размывание ответственности ведет к уничтожению обратных связей, при этом результаты деятельности практически не влияют на содержание последующих решений, а также на положение лиц, принявших неверные решения. Следовательно, ре-

 

-121-

шающим условием нормального функционирования системы управления является персонализация полномочий и ответственности.

Одна из центральных проблем в этой области – распределение объема полномочий и ответственности между звеньями иерархии управления. По существу, это вопрос о степени централизации управления и рациональной дифференциации управленческих функций. При жесткой централизации полномочия сводятся к обязанности выполнять указания, а ответственность возлагается только за точность исполнения указаний. Недостаточный учет интересов отдельных работников, подразделений, групп, подавление творческой инициативы исполнителей не способствуют повышению эффективности государственного и местного управления.

При децентрализации управления вышестоящее звено иерархии ограничивает свои полномочия только согласованием общей цели с целями составляющих ее подсистем. Однако в этих условиях нижестоящие звенья организации склонны действовать с приоритетом своих внутренних интересов.

Из вышесказанного следует, что одним из основных направлений формирования профессиональной ответственности в сфере управления должно стать создание эффективной (рациональной) структуры распределения полномочий и ответственности в служебной иерархии.

Организующий аспект ответственности определяется тем фактом, что действия и поведение субъектов управления непосредственно зависят от процедур подотчетности, в которых реализуются ценностные установки субъекта отношений ответственности. Для обеспечения эффективности процесса подотчетности необходимо иметь четкую организационную (иерархическую) структуру, руководствоваться в своей деятельности ясными законами и правилами, а также всеобъемлющую и четко работающую систему неформального контроля, пригодную как для внутреннего, так и для внешнего контроля со стороны государства, общества, граждан.

Таким образом, в качестве основных компонент, формирующих феномен профессиональной ответственности должностных лиц в системе государственного и муниципального управления, необходимо рассматривать:

– полномочия, понимаемые как определенная степень свободы действий, предоставляемая при осуществлении той или иной дея-

 

-122-

тельности. Они реализуются в праве на распоряжение конкретным объемом ресурсов, принятие (участие в принятии) решений. Таким образом, границы профессиональной ответственности детерминируются полномочиями, которыми наделено то или иное должностное лицо;

– подотчетность, то есть методы, процедуры и факторы, которые определяют ценности, отражающиеся в административных решениях; установление нормативов, стандартов деятельности, оценки эффективности работы и корректировка их при возникновении отклонений;

– ценности как поведенческий императив, обусловленный внутренними и внешними мотиваторами. При этом ценности задаются как особенностями и предназначением самой организации (культурой государственной и муниципальной службы), так и личностными установками, формирующимися на основе доминирующей в обществе политической и социальной философии. Ответственность в данном случае зависит от соотношения личностных, организационных и социальных ценностей и обеспечивается взаимосвязью между внутренне побудительной мотивацией и внешне принудительной (правовой) регуляцией поведения и деятельности людей. Кроме того, ценностные установки играют ключевую роль в профессиональной ответственности субъектов управления перед обществом. Признавая тот факт, что профессиональная ответственность государственных и муниципальных служащих заключается в создании условий (либо актуализации) для решения социальных проблем, мы неизбежно должны признать, что индивидуально чиновники не обладают ни профессиональной компетенцией, ни соответствующим объемом полномочий для решения всех социальных проблем. Очевидно, что в данном случае речь должна идти о профессиональной ответственности служащего как члена коллективной лидирующей группы в социальной организации общества, группы, в основе объединения которой должны лежать разделяемые всеми членами группы ценности служения обществу и ориентации на решение социальных проблем. С этой точки зрения индивидуальная профессиональная ответственность государственного и муниципального служащего перед обществом проявляется в признании установленных в профессиональном сообществе этических норм и ценностей и ориентации на них в своей повседневной практической деятельности;

 

-123-

 

– функциональную деятельность, то есть определение всех параметров выполнения работы – всего того, что ожидается от исполнителей  (подразумевая постановку целей, количественных измерителей, позволяющих судить о степени реализации целей, и операцию регулярного оценивания прогресса в достижении целей); способствование выполнению работы – устранение различных препятствий (неэффективных методов работы, плохой эргономики рабочего пространства, несогласованности планов и сроков и т.п.).

Формирование проспективной (ориентированной в будущее) профессиональной ответственности должностных лиц в системе государственного и муниципального управления связано с решением проблемы формирования у служащих ожидания адекватных результатов его деятельности. Эти результаты должны выражаться как в формальной оценке руководством, так и в степени собственной удовлетворенности достигнутыми итогами. Причем ответственность будет возрастать при конкретизации этих ожиданий и обязательной фиксации достигнутых результатов как самим работником, так и его окружением.

Необходимо выделить несколько групп факторов, обуславливающих возникновение профессиональной ответственности и являющихся основой для формирования представлений и ожиданий субъекта управления о результатах будущей деятельности:

1. Организационно-управленческие факторы, отражающие отношение организации к государственному и муниципальному служащему;

 2. Социально-экономические факторы, отражающие отношение работника к результатам собственного труда. Эти факторы регулируются нормативными актами, определяющими порядок организации и прохождения государственной и муниципальной службы и правовое положение государственных и муниципальных служащих;

3. Личностные факторы, отражающие отношение государственных и муниципальных служащих к социуму и труду.

Первая группа факторов (организационно-управленческие факторы) включает в себя:

а)  организационную структуру и служебную иерархию, которые определяют должностную позицию служащего, его место в системе соподчиненности и подотчетности, уровень его полномо-

 

-124-

чий на принятие решений и использование ресурсов. Организационная структура, будучи фиксацией разделения труда в организации, должна определять тот участок работы и те конкретные операции, за которые работник несет персональную ответственность и место этой работы в общем результате деятельности всей организации. Таким образом, объем формальных полномочий и нормативно закрепленные виды деятельности будут определять объем и содержание будущей ретроспективной ответственности за исполнение работ и использование полномочий;

б) систему постановки целей организации и планирования деятельности, позволяющую дать функциональную характеристику каждого подразделения и отдельного рабочего места, что, в свою очередь, определяет виды и содержание исполняемой работы. Постановка целей имеет существенное значение, поскольку дает возможность соотнести и скоординировать ожидания работника и организации. Как фактор, обуславливающий возникновение ответственности, четко сформулированную цель следует рассматривать в нескольких аспектах.

Во-первых, достижение (или не достижение) поставленной перед организацией (конкретным подразделением, субъектом управления) цели является одним из критериев реализованной ответственности работника и служит основой для оценки его деятельности.

Во-вторых, изначально сформулированные цели и задачи нормируют предмет ответственности в сознании работника, дают представление о том, за что конкретно он несет ответственность.

В-третьих, выделение локальных исполнительских задач в рамках целей подразделения или всей организации формирует корпоративную ответственность не только перед руководителем, но и перед коллегами по работе.

В-четвертых, конкретная цель, поставленная перед работником, легко коррелируется с его индивидуальными устремлениями и придает ответственности личностный, персонифицированный характер;

в) установленные каналы коммуникаций и распределения информации, которые определяют степень доступа работника к информационным ресурсам, необходимым для реализации им функциональных обязанностей. Вместе с тем, полномочия по доступу и

 

-125-

 использованию информации не могут быть жестко регламентированы в силу специфичности этого вида ресурсов. При исполнении той или иной деятельности работник, как правило, должен самостоятельно определять необходимый ему объем информации и ее содержание. Тем самым он вынужден брать на себя ответственность за определение достаточности и полноты используемой информации, ее достоверность. Особое значение этот факт приобретает на уровне сбора и первичной обработки информации для последующего принятия управленческого решения, поскольку нормативно могут быть определены лишь общие направления такой работы, а ее детализация остается в ведении самого работника.

В связи с этим важно участие работника одновременно в двух коммуникативных системах – формальной и неформальной, каждая из которых обладает собственными источниками информации и, соответственно, формирует собственное представление о нормах ответственности. Таким образом, включенность в коммуникативные каналы организации (как формально, так и неформально) обязывает работника обеспечивать проводимость этих каналов, своевременно наполняя их необходимой и достоверной информацией.

Соответственно, необходимость исполнения подобных обязанностей является безусловной детерминантой в формировании профессиональной ответственности государственного и муниципального служащего;

г) организацию контроля за достижением результата, предполагающую выделение форм контроля двух видов – внешнего, то есть контроль со стороны вышестоящего руководителя, и самоконтроля. Первый определяет степень самостоятельности в деятельности работника, пределы его компетенции и формы подотчетности. Предварительная регламентация контрольных процедур дает возможность работнику заранее осмыслить и принять те требования, которые будут предъявляться к нему при оценке его деятельности.

Самоконтроль формируется как реакция работника на предъявляемые требования и служит цели обеспечения выполнения этих требований. При этом важно отметить, что самоконтроль не идентичен ответственности, поскольку ориентирован именно на соответствие предъявляемым требованиям, а не на получение результатов деятельности.

Предпосылки для усиления влияния данного фактора на формирование профессиональной ответственности в системе государ-

 

-126-

ственной и муниципальной службы создаются предусмотренными Концепцией административной реформы в Российской Федерации в 2006 – 2008 годах приоритетными направлениями административной реформы. Так, к 2006 году были проведены анализ и классификация функций, осуществляемых федеральными органами исполнительной власти. Всего было проанализировано 5634 функции, из них признано избыточными – 1468, дублирующими – 263, требующими изменения – 868. Приняты и готовятся нормативные правовые акты по отмене ряда избыточных и дублирующих функций. Готовятся проекты федеральных законов об административных регламентах в органах исполнительной власти и о стандартах государственных услуг, ведется разработка перечней и стандартов государственных услуг, оказываемых на федеральном уровне.

До 2008 года Концепция предусматривает мероприятия по продолжению ликвидации избыточных функций федеральных органов исполнительной власти, оптимизации функционирования органов исполнительной власти в субъектах Российской Федерации, внедрению в органах исполнительной власти принципов и процедур управления по результатам, разработке и внедрению стандартов государственных услуг и административных регламентов в органах исполнительной власти, модернизации системы информационного обеспечения органов государственной власти[163].

Аналогичные меры предпринимаются и в субъектах Российской Федерации. В частности, Программа проведения административной реформы в Волгоградской области в 2006 – 2008 годах предусматривает создание и внедрение комплексной системы регионального, муниципального, ведомственного и межведомственного планирования и проектного управления по целям и результатам деятельности, конкурентного распределения ресурсов между ведомствами и контроля за достижением результатов их деятельности, разработку ключевых измеримых показателей эффективности и результативности деятельности органов исполнительной власти по основным направлениям их деятельности в соответствии со стратегическими целями государства, повышение эффективности взаимодействия территориальных органов федеральных органов исполнительной власти, органов исполнительной власти Волгоградской области и органов местного самоуправления[164].

Группа социально-экономических факторов, детерминирующих возникновение профессиональной ответственности, включает в себя:

 

-127-

 

а) систему оплаты труда, включая премии, поощрения, другие формы материального стимулирования, способные оказывать как тормозящее, так и ускоряющее воздействие на достижение организацией своих целей;

б) возможности для служебного роста и карьерного продвижения, связанные с выработкой пути продвижения, который открывается перед служащим при выполнении им тех или иных функциональных обязанностей, планированием продвижения для каждого чиновника последовательно через все звенья организационной структуры управленческой организации. Во многом наличие (либо отсутствие) подобных перспектив определяет мотивирующую сторону отношения служащего к результатам собственной деятельности. Считается доказанной более высокая эффективность такой организации работы аппарата, в которой каждый работник реально видит так называемую «служебную лестницу», знает что может ожидать его на очередной «ступеньке», четко представляет, какими качествами он должен обладать, чтобы продвигаться вверх и реально оценивать свои возможности. Такой подход к организации работы аппарата, представляющего собой иерархическую систему, приводит к мобилизации творческой энергии работника, его целеустремленности, способствует наиболее полному раскрытию его потенциала. Нацеленность на карьеру следует рассматривать как положительное качество, но при условии полного соответствия этическим нормам;

в) система социальной защищенности, включая различные льготы, пенсионное обеспечение и т.д., предоставляющая государственным  и муниципальным служащим различные социальные гарантии (условия работы, обеспечивающие исполнение должностных обязанностей, денежное содержание, медицинское обслуживание, право на переподготовку и повышение квалификации, пенсионное обеспечение, нормативно закрепленные гарантии стабильности рабочего места и т.д.), является одной из важнейших в формировании личностных представлений об ответственности;

г) особый статус государственной и муниципальной службы, признание ее социальной значимости, обусловленный степенью ее воздействия на общество. В то же время необходимо учитывать легко прогнозируемую негативную реакцию, которую вызовут подобные меры со стороны общества. Соответственно, фиксация в

 

-128-

 нормативных актах социальных гарантий для работников органов государственной и местной власти (равно как и фиксация системы оплаты их труда) должна сопровождаться достижением определенного уровня взаимного согласия и доверия граждан и властных институтов, совместным преодолением создавшейся отчужденности.

Положительный зарубежный и отечественный опыт по регулированию этих вопросов нашел отражение в Федеральном законе «О государственной гражданской службе Российской Федерации»[165], являющемся первым системообразующим законом прямого действия о гражданской службе как особом самостоятельном виде гражданской службы, устанавливающим правовые, организационные и экономические основы федеральной государственной гражданской службы и государственной гражданской службы субъектов Федерации. Закон регламентирует вопросы, связанные с системой должностей гражданской службы, правовым положением государственных служащих, порядком поступления на государственную службу и ее прохождения. Отдельными положениями Закона гарантируются права и льготы служащих, а также регулируются отношения, связанные с поощрениями, награждениями и дисциплинарной ответственностью, которые являются специфическими для гражданских служащих в связи с их особой ролью и предназначением в государстве.

В тоже время анализ мнений самих государственных служащих о практике реализации Федерального закона «О государственной гражданской службе Российской Федерации» свидетельствуют о необходимости корректировки практики функционирования гражданской службы как важнейшего социального, правового, организационного института с точки зрения влияния социально-экономических факторов формирования профессиональной ответственности. Об этом свидетельствуют результаты экспертного опроса, проведенного осенью 2006 года Волгоградской академией государственной службы[166].

Существенные пробелы в практике реализации Закона отмечаются в части обеспечения гарантий карьерного роста чиновников. Так, лишь каждый четвертый опрошенный государственный служащий считает, что после принятия закона в значительной степени реализуется право гражданских служащих на должностной рост на конкурсной основе. При этом 66% экспертов отмечает, что усло-

 

-129-

вия карьерного роста служащих с вступлением в действие Закона не изменились и лишь 25% отмечает, что эти условия стали в большей степени зависеть от результатов труда и профессионализма служащего.

Неоднозначно оценивают опрошенные эксперты и практику проведения конкурсов на замещение вакантных должностей государственной гражданской службы. Немногим более трети опрошенных (38%) позитивно характеризуют данную практику, отмечая, что конкурсы позволяют объективно оценивать претендентов и принимать на службу наиболее квалифицированных работников, повышают открытость государственной службы, способствуют конкуренции и стимулируют служащих к повышению качества деятельности и к профессиональному развитию. Более половины экспертов (53%) негативно отнеслись к конкурсным процедурам: 39% считают, что конкурсы являются формальностью, а решения принимаются руководителем по своему усмотрению, 11% говорит о том, что применяемые методики проведения конкурса не дают возможности оценить качества, необходимые служащему для выполнения обязанностей, 4% отмечает, что с принятием Закона практически ничего не изменилось, так как используются те же методы конкурсного отбора, что и раньше.

Столь же неоднозначно оценили государственные служащие и меры, предусмотренные Законом в части совершенствования системы оплаты труда и социальной защищенности. Половина экспертов (53%) говорит о том, что уровень социальной защищенности государственных служащих в ходе реализации Закона остался без изменений, практически каждый третий (31%) согласен с мнением о том, что уровень социальной защиты служащего зависит от субъективного отношения к нему руководства государственного органа.

В группу личностных факторов, отражающих отношение государственных и муниципальных служащих, входят следующие факторы:

а) морально-этические ценности, играющие важнейшую роль в регуляции поведения и определяемые социальными установками работника органов власти как психологического переживания человеком ценности, значения смысла социального объекта или как состояние сознания человека относительно некоторой социальной ценности. Иначе говоря, это сложное сочетание мыслей, чувств,

 

-130-

 отношений, идей, которые определяют поведение человека в зависимости от предшествующего опыта.

б) мотивационные установки на деятельность, зависящие в первую очередь от возможности добиться успеха, признания, от стимуляции, получаемой в процессе самой работы, от возникающего чувства ответственности.

Таким образом, при разработке механизма формирования и реализации профессиональной ответственности должностных лиц необходимо соблюдение ряд требований, детерминированных исходным состоянием системы государственной и муниципальной службы в ситуации административной реформы и изменения принципов взаимодействия государственно-властных структур:

– обеспечение высокого уровня организации функционирования системы государственного и местного управления;

– нормативное регулирование управленческих отношений, обеспечивающее основания для определения ретроспективной ответственности государственных и муниципальных служащих;

– создание системы стимулирования личностных представлений о конкретной должности (рабочем месте), которая должна обеспечить управленческие отношения мотивационной компонентой и стать основой для формирования перспективной ответственности органов государственного и местного управления.

Особое значение приобретает формирование профессиональной ответственности в условиях реформирования системы государственного и местного управления и общей административной реформы, проходящей сегодня в России. В этом контексте проблему формирования профессиональной ответственности необходимо рассматривать с учетом следующих факторов.

Во-первых, категорию профессиональной ответственности в условиях реформы необходимо рассматривать в неразрывной связи с реализацией властных полномочий государственными и муниципальными служащими. Содержанием ответственности в системе властных отношений является законодательно закрепленное за органами власти право на исполнение властных полномочий, распоряжение финансовыми, материальными и людскими ресурсами. Объем ответственности коррелируется с объемом предоставленных субъекту власти ресурсов и рамками регламентированных полномочий. В свою очередь, уровень ответственности определяется,

 

-131-

 главным образом, ее объемом и положением субъекта в управленческой иерархии. Причем ответственность не может быть больше той, которая вытекает из делегированных полномочий.

Иными словами, органы государственной и местной власти и, особенно, государственная и муниципальная служба, как бюрократическая система, предполагает преимущественно нормативное формирование и реализацию ответственности. Ответственность в данной сфере более «запланирована», чем в других сферах управления. Это обеспечивается предельно возможной точностью формализации целей деятельности, адекватным наделением полномочий, обеспечением ресурсами, формированием эффективных механизмов подотчетности деятельности государственных и муниципальных служащих.

В условиях административной реформы усиливается спонтанность действия механизмов формирования профессиональной ответственности. Это вызывается естественным в процессе реформирования ослаблением нормативного регулирования разнообразных управленческих взаимодействий и, как следствие, возможной потерей оснований, процедур измерений действий федеральных, региональных и местных органов власти, должностных лиц и других участников управленческих процессов. Кроме того, в условиях проявления функциональных противоречий в структурах управления усиливается либо централизация полномочий, концентрация права на принятие решений и распоряжение ресурсами на высших уровнях организационной структуры, либо, наоборот, нечеткое делегирование полномочий, отсутствие его (делегирования) конкретизации. Это, в свою очередь, приводит к отсутствию четкого и полного понимания направления деятельности структурных подразделений и снижению эффективности и ответственности управленческой деятельности (ответственность за действия не может быть больше той, которая вытекает из делегированных полномочий).

Сложившаяся практика принятия управленческого решения в условиях реформы ведет к снижению возможности предварительного планирования деятельности структурных подразделений (напомним, что создание и внедрение комплексной системы ведомственного и межведомственного планирования и проектного управления по целям и результатам деятельности лишь планируется).

 

-132-

Отсутствие планирования приводит к невозможности выявления соответствия достигнутых результатов поставленным целям, а значит, к утрате механизмов контроля деятельности государственных и муниципальных служащих и снижению ответственности должностных лиц.

Вместе с тем, представляется необходимым совершенствовать процедуры целеполагания в государственном и местном управлении за счет формирования стратегических планов деятельности. Создание целостной системы планирования деятельности органов управления, как совокупности реализуемых целей, позволит определить смысл и содержание работы каждого чиновника, ориентируя его не столько на процесс управленческой деятельности, сколько на достижение конкретного результата, который и выступит в качестве критерия проявленной ответственности.

Во-вторых, категория ответственности в системе государственных органов и органов местного самоуправления имеет исключительное значение уже потому, что глубокие социальные последствия очень многих управленческих решений и действий, отражающих распоряжение огромных политическими, материальными, финансовыми и духовными ценностями, невозможно компенсировать никакими санкциями к должностным лицам, сделавшим неверный выбор.

В связи с этим для государственных и муниципальных служащих в ряде случаев устанавливается повышенная ответственность, соразмерная ответственности занимаемой должности. Ответственность может быть возложена как на тех, чьи действия (решения) являются незаконными, так и на тех, кем представлена информация, ставшая основанием для совершения действий (принятие решений). Предусмотрены случаи, когда отдельные категории служащих подлежат дисциплинарной ответственности за поступки, имевшие место и не при исполнении служебных обязанностей, если эти поступки не совместимы с достоинством и назначением служащего ввиду особого характера выполняемых им обязанностей.

В-третьих, категория профессиональной ответственности должна рассматриваться как базовая ценность, как социальная ответственность, имманентно присущая управленческой деятельности. Соответственно, государственный и муниципальный служащий,

 

-133-

 которому необходимо сделать тот или иной выбор, в первую очередь должен руководствоваться ценностями, лежащими в основе работы органа власти, а не личными мотивировками. Проблема профессиональной ответственности в этом случае рассматривается в ракурсе сознательного подчинения собственных интересов служащего общегосударственным, региональным интересам, интересам местного сообщества.

В ситуации сопровождающего административную реформу коренного изменения норм и ценностей профессионального поведения, возможного искажения системы трудовой мотивации важное значение при формировании профессиональной ответственности приобретает система стимулирования, как экономического, так и нравственного, морального. Эта система должна стимулировать чувство личной заинтересованности в результатах, реализовывать соответствующие социальные нормы, ориентируя деятельность служащего на соблюдение их требований, подчеркивать позитивную реакцию государства и общества на его поведение, способствуя тем самым возникновению сознательных, заинтересованных отношений ответственности.

Вторым значимым для нас аспектом функционирования системы государственной власти и органов местного самоуправления в контексте социальной эффективности выступает доверие населения органам власти.

Интерес к различным аспектам доверия имеет давнюю историю. В крупных философско-этических концепциях (Аристотель, Спиноза, Кант, Гегель) встречаются упоминания о доверии, социальной сущности его происхождения, однако специально данная категория не разрабатывается. Собственно научный анализ данной категории был предпринят лишь в XX веке и, в первую очередь, был связан с разработкой проблемы доверия в контексте ряда социально-психологических проблем.

Различным аспектам проблемы доверия уделяли внимание М. Бубер, П. Бурдье, Б. Лано, А. Селигмен, Ф. Фукуяма, Р. Шо. Среди отечественных авторов проблема доверия затрагивалась В.М. Бехтеревым, А.С. Новоселовым, Б.Ф. Поршневым в связи с анализом социально-психологического внушения. В контексте социально-психологических аспектов авторитета о доверии говорили М. Вебер, Н.М. Кейзеров, А.А. Кроник, А.Л. Свеницкий.

 

-134-

 Исследования восприятия и общения, межличностных и внутригрупповых отношений с точки зрения доверительных отношений предпринимались К.А. Абульхановой-Славской, А.А. Бодалевым, Б.Д. Парыгиным, Б.Ф. поршневым, Т.П. Скрипкиной, Д.Н. Узнадзе, Е.А. Яблоковой. Взаимосвязь доверия с межличностными конфликтами, политическими конфликтами и социальной напряженностью затрагивалась в работах А.А. Бодалева, А.Г. Здравомыслова, А.К. Уледова[167].

В психологической и социально-психологической науках доверие рассматривается, прежде всего, как исходное условие социально-психологических отношений между людьми, фундамент взаимоотношений людей. Так как доверие – феномен не только индивидуального, но и социального бытия[168] – нас, в первую очередь, будет интересовать феномен социального доверия к власти. Социальное доверие населения к власти представляет собой явление массового сознания и поведения определенной категории людей, предполагающее наделение органов власти ценностно-значимыми качествами и уверенность в ее способности обеспечить качественное решение актуальных задач в интересах удовлетворения социальных потребностей и интересов, прав и гарантий социальной защиты населения. Социальное доверие необходимо рассматривать как обратную реакцию населения на качество работы органов власти, своего рода общественную процедуру, демонстрирующую их эффективность.

Этот аспект социального доверия сближает социологические, психологические и политологические подходы в анализе доверия. Социологически доверие населения органам власти выступает важным индикатором состояния общественного мнения, базирующимся, с одной стороны, на оценках объективных результатов деятельности соответствующей властной структуры по выполнению функций, значимых для общества.

В тоже время, как отмечает Ю.А Левада, «в показателях доверия реальные оценки реальных действий определенных политических фигур и должностных лиц присутствуют в минимальной мере»[169]. Человек не может жить, действовать, относиться к другим только на основе индивидуального опыта и рационального расчета. Он неизбежно принимает «на веру», основываясь на традиции, чужом опыте, общем мнении «подлинность», надежность социаль-

 

-135-

ных норм и институтов, целей, идей властных структур, деятельности их руководителей и т.д. Поэтому, с другой стороны, оценки существующей власти, ее институтов и конкретных представителей носят социально-психологический характер субъективных, личностно-значимых аспектов отношений к ним людей.

Сложный, комплексный характер сущностных черт феномена социального доверия к органам власти, сочетающий в себе как конкретные объективные условия, так и особые субъективные факторы, отражает политологическое понимание данного феномена. Так, Д. Данкин отмечает, что «как политологическая категория доверие характеризует, во-первых, определенный тип связей и отношений, которые складываются между различными политическими акторами, независимо от того, по поводу чего эти отношения возникают. Во-вторых, мнение и позицию людей по отношению к институтам и лицам, принимающим политические решения, а также к самим этим решениям. Политическое доверие всегда касается вопроса о власти, оно отражает отношение людей к устройству и деятельности государственных структур. В- третьих, исходя из известного замечания, согласно которому политика «там где миллионы» политическим доверие является, когда оно становится характеристикой массовых настроений»[170].

Таким образом, оценка деятельности властных институтов, как социальной системы, может осуществляться с точки зрения внутренних и внешних критериев. Внутренние критерии оценки обусловливают анализ составляющих этой деятельности с точки зрения их эффективности, зависящей от степени и методов достижения формальных целей органов власти, уровня компетентности и профессионализма карьерных чиновников, компонент, формирующих феномен профессиональной ответственности должностных лиц в системе государственного и муниципального управления.

Внешние критерии актуализируют исследование деятельности властных институтов с позиций ее социальной эффективности, в контексте оценки обществом социально-значимых последствий этой деятельности и отношения граждан к различным властным институтам, возникающего как на основе рационального опыта, так и эмоциональной и императивных компонент общественного мнения. С этой точки зрения, понятие эффективности в значительной степени исчерпало свой объяснительный потенциал  как раз в силу

 

-136-

смысловой привязанности к технологической стороне деятельности органов власти. Использование же понятия «социальная эффективность», подчеркивая социальную сущность взаимодействия органов власти с внешней средой, в определенной мере обедняет спектр подобного взаимодействия, преуменьшая значение существующего в общественном мнении образа властных институтов. В связи с этим представляется необходимым использовать при анализе формирования оценок населением деятельности органов власти такого понятия, как успех (успешность) деятельности.

 

§ 2. Исследовательская стратегия и результаты качественного

исследования успешности деятельности региональных органов власти

Изучение общественного мнения, с точки зрения теории социального познания, требует правильного соотношения качественных и количественных методов. Вопрос о применении в социологических исследованиях качественных методов является, как это было продемонстрировано в предыдущем разделе работы, важным с методологической точки зрения. В целом в социальных науках сторонники количественной и качественной парадигм относятся друг к другу с сопротивлением  и скептицизмом. Вместо попытки найти общую платформу, в XX веке сторонники количественного подхода в социологических исследованиях делегировали своим оппонентам вспомогательную роль. Позитивизм и экспериментальный метод затруднили проявления изобретательности, сузили пространство вопросов и источников данных, считавшихся узаконенными. Более того, содержание базовых онтологических, эпистемологических и методологических вопросов, таких как «Что такое реальность?», «Кто знает, что такое реальность?», «Как узнать, что есть реальность?» имплицитно подразумевало, что ответ на них может быть получен только с применением экспериментального метода.

Вместе с тем, использование качественных методов необходимо потому, что составляющие общественного мнения проявляются в языке, в коммуникативной практике людей. Анализ языковых форм и приемов, которыми пользуются субъекты общественного

 

-137-

 мнения, сам по себе дает богатый материал для оценки взглядов, позиций и оценок, свойственных людям в отношении субъектов, институтов и процессов общественной жизни. Кроме того, собранный таким образом материал дает основание для формирования методик количественного измерения параметров общественного мнения[171].

Сформулированные подходы к оценке успешности деятельности органов власти и управления в прикладном исследовании могут быть реализованы на основе сочетания при сборе и интерпретации первичных данных различных количественных и качественных методов. Подобная исследовательская стратегия была реализована в ходе комплексного исследования «Имидж Волгоградской области: особенности восприятия и оценки населением ситуации в регионе», проводившегося в апреле – июне 2004 года[172]. Исследование предусматривало построение прикладной модели массового сознания с учетом особенностей восприятия и оценки населением ситуации в регионе, апробацию модели в ходе массового репрезентативного социологического опроса.

Предметом исследования являлась структура и типология отношения населения к явлениям и участникам регионального социального, экономического, политического процесса. Под явлениями социального, экономического, политического процесса понимались события экономической, социальной, политической жизни региона, которые оказывают воздействие на повседневную жизнь людей. Под участниками социального, экономического, политического процесса понимались социальные, экономические, политические субъекты (органы власти и управления федерального, регионального и местного уровней, руководители области и областного центра, политические и общественные деятели региона, ведущие политические партии, крупнейшие хозяйствующие субъекты и так далее). Особенностью исследования являлось то, что важные, с точки зрения населения, явления и участники регионального процесса выявлялись непосредственно в ходе исследования, а не задавались извне, как в большинстве традиционно используемых методик.

Содержанием первого этапа работы было определение основных параметров, по которым возможно провести оценку особенностей общественного мнения в отношении различных властных институтов. Определение таких параметров потребовало решения нескольких задач.

 

-138-

 

         Во-первых, необходимо было выбрать теоретическую модель для обоснования методов и процедур работы. Требованием к модели было совмещение социально-психологического и социологического подходов. Это, с одной стороны, обеспечивало современность и нетривиальность взглядов на формирование у населения региона представлений о деятельности органов власти и управления, позволяло реконструировать рамочные понятия взаимодействия общественного и индивидуального сознания, а с другой, давало возможность иметь в качестве объекта исследования конкретные социальные группы, устанавливать нормы соответствия принципам репрезентативности и достоверности.

         В качестве основного теоретического конструкта в исследовании использовалось понятие «социальное познание». Есть солидная традиция изучения социального познания в философии (прежде всего, в разделе «теория познания»), социологии (где в качестве одной из «самостоятельных» дисциплин существует «социология познания») и социальной психологии (познание социального мира «обыденным» человеком, непрофессионалом, познание им повседневной реальности своей собственной жизни, то «знание», которое складывается в непосредственном жизненном опыте каждого человека). Поэтому предметом исследования являлось то, как обыденный (обыкновенный) человек воспринимает и оценивает собственную позицию по отношению к основным субъектам политики, социально-политическим институтам и процессам.

         Вторая задача состояла в определении последовательности этапов и в определении содержания каждого этапа работы. Изучение общественного мнения, с точки зрения теории социального познания, требует правильного соотношения качественных и количественных методов. Использование качественных методов необходимо потому, что составляющие общественного мнения проявляются в языке, в коммуникативной практике людей. Анализ языковых форм и приемов, которыми пользуются субъекты общественного мнения, сам по себе дает богатый материал для оценки взглядов, позиций и оценок, свойственных людям в отношении субъектов, институтов и процессов общественно-политической жизни. Кроме этого, собранный таким образом материал дает основание для формирования методик для количественного измерения параметров общественного мнения.

 

-139-

 

На первом этапе исследования не ставилась задача получения репрезентативной информации, характеризующей структуру общественного мнения в отношении различных властных институтов. Соответственно, использовались преимущественно качественные методы сбора и интерпретации первичных данных, что, впрочем, не исключало применения традиционных математико-статистических методов анализа при решении отдельных исследовательских задач. Применение качественных методов также было обусловлено стремлением избежать наиболее существенного недостатка традиционного способа выявления пространства восприятия[173].

Поэтому на первом этапе работы в качестве основных методов сбора данных использовались полуформализованные индивидуальные экспертные интервью и структурированные групповые интервью (фокус-группы). Оба вида интервью проводились последовательно по специальной методике, что позволило анализировать полученные неструктурированные данные с позиций описанной в предыдущей части работы стратегии обоснованной теории (grounded theory).

Полуформализованное интервью проводилось в форме беседы с экспертами, способными компетентно оценить региональные социальные, экономические, политические процессы, место и влияние органов государственной власти и местного самоуправления на социальную, экономическую и политическую ситуацию в Волгоградской области. В качестве экспертов выступали представители самих органов власти (заместители главы администрации Волгограда, главы администраций, заместители глав администраций муниципальных районов Волгоградской области), руководители промышленных и сельскохозяйственных предприятий, руководители средств массовой информации (главные редактора районных газет), политологи и экономисты (руководители ВУЗов Волгограда и филиалов ВУЗов в Волгоградской области). Полевой этап исследования проводился 19 апреля – 7 мая 2004 года. Всего было проведено 19 экспертных интервью (состав экспертной группы представлен на Рис.2).

 

Сначала экспертам по специальной методике предлагалось оценить степень значимости или влияния на социальную, экономическую, политическую обстановку в области ряда значимых социально-политических институтов, органов власти и управления, их ру-

 

-140-

Рис. 2. Состав экспертной группы

 

ководителей, связанных (по крайней мере, в общественном мнении) с деятельностью властных институтов (фрагмент экспертной анкеты приведен в Приложении). Этот этап работы являлся предварительным, «разогревающим».

Основная информация была получена в ходе использования методического приема, стимулирующего экспертов на приписывание оценок и характеристик упомянутым институтам. Суть методического приема сводилась к сопоставлению ряда понятий с последующей формулировкой их сходства и различий. Теоретическим обоснованием такого методического приема служит подход, разработанный в рамках исследования «психосемантики сознания» и техники «репертуарных решеток»[174].

Экспертами был сформулирован предварительный список наиболее типичных оценок, описывающих действия (деятельность) административных, социальных, политических субъектов, в той или иной степени включенных в социальные, экономические, политические региональные процессы. Использованный методический прием предполагал, что эти оценки фиксируются как оси биполярной шкалы, поэтому в Таблице 4 приведен перечень наиболее часто встречавшихся из полученных нами в ходе экспертных интервью полярных оценок.

 

-141-

 

Таблица 4

Оценка экспертами действий различных административных,

социальных, политических субъектов

Предсказуемость действий, поведения

Непредсказуемость, способность вызвать подозрение в отношении действий, поведения

Оперативная, четкая работа

Много времени тратится впустую

Создает

Забирает

Пользуется законными методами в работе

Нарушает закон

Стабилизирует общество

Дестабилизирует общество

Есть перспектива развития

Стагнирует, «отыгранная карта»

Простой труженик

Работает для карьеры

Есть экономическая основа для решения проблем

Нет экономической основы для решения проблем

Знает проблему изнутри

Поверхностно знаком с проблемой

Проблемы решаются в интересах людей

Одеяло тянется на себя

Конкретные дела

Лозунги

Вызывает доверие

Не вызывает доверия

Занимается конкретными хозяйственными

Занимается политикой

 

-142-

Окончание Таблицы 4

Предсказуемость действий, поведения

Непредсказуемость, способность вызвать подозрение в отношении действий, поведения

делами

 

Есть опыт руководства большими структурами

Нет серьезного опыта руководства

 «Раскрученный», «на слуху»

«Темная лошадка»

Известно, откуда и как пришел в политику

Неожиданно появился на политической арене

«Рывок» в развитии

«Тормоз» в развитии

Диктует правила игры

Нет рычагов влияния, «бутафория»

«Неразыгранная карта»

«Набил оскомину»

Нестандартные, новые способы работы

«Живет старым багажом»

Постоянно в контакте с людьми

Избегает людей

Есть конкретные планы

Нет конкретных планов

Есть конкретные результаты

Нет конкретных результатов

Людям понятно, что и как делается

Людям не понятно, что и как делается

Есть своя позиция

Нет своей позиции

Несет благополучие

Несет бедность

Дает синицу в руки

Обещает журавля в небе

Отвечает за результат работы

Не отвечает за результат работы

Слова и дела не расходятся

Слова и дела расходятся

Дает деньги

«Высасывает» деньги

Проявляет себя, «знаковая фигура»

Не добился успеха в своей деятельности и пришел в политику

Сотрудничает с властью

Обманывает власть

Стремится к позитивным изменениям

Действует по накатанной дорожке

Достигает успеха

Усилия тщетны

Действует в общественных интересах

Действует в собственных интересах

 

На базе этих оценок были сформулированы шкалы-дескрипторы (конструкты), описывающие возможные социальные, экономические, политические последствия, вызываемые действиями (деятельностью) региональных политических и общественных деятелей, руководителей региональных и муниципальных органов власти, административных и социальных институтов, хозяйствующих субъектов.

Следует обратить внимание, что полученные характеристики в одинаковой степени были отнесены экспертами и к оценкам деятельности персонифицированных субъектов (региональных политических и административных деятелей), и к оценкам институализированных субъектов (органов государственной власти федерального и регионального уровня, муниципальных органов власти). Следовательно, данные оценки составляют своего рода «тезаурус» общественных представлений. С большой долей уверенности можно говорить о том, что именно эти признаки, характеристики и оценки используются большинством людей, когда предметом их рассуждений является оценка эффективности деятельности органов власти и управления. Универсальность использованных «слово-

 

-143-

форм» подтверждается анализом стенограмм многочисленных фокус-групп (проведенных в разное время авторами исследования). Большинство характеристик являются типичными и на протяжении последних лет широко употребляются людьми при оценке собственного отношения к властным институтам, конкретным органам власти и их руководителям. Эксперты лишь более точны в формулировках.

Для оценки того, с какими категориями в общественном мнении жителей региона соотносятся различные участники региональных социальных, экономических, политических процессов (действующие политики и значимые властные институты), на следующем этапе работы участники проекта сами выступили в качестве экспертов и отобрали наиболее часто употребимые и значимые словоформы. Использование в ходе анализа высказываний экспертов стратегии обоснованной теории позволило выявить, что ответы экспертов разбиваются на несколько категорий:

– оценки деятельности социальных институтов, непосредственно включенных в региональные социальные, экономические, политические процессы;

– оценки деятельности социальных институтов, включенных в эти процессы опосредовано;

– оценки деятельности социальных институтов, способных реально повлиять на социальную, экономическую, политическую ситуацию в регионе;

– оценки деятельности социальных институтов, реальные административные и властные рычаги влияния на ситуацию в регионе у которых отсутствуют.

Для верификации предварительно сгруппированных и переформулированных высказываний экспертов была проведена серия фокус-групп, в ходе которой также продолжалась работа по сбору вариантов оценок и суждений респондентов, характеризующих особенности их отношения к властным институтам.

Всего было проведено 12 фокус-групп в Михайловском, Камышинском, Николаевском, Суровикинском, Серафимовичском районах Волгоградской области и г. Волгограде. В фокус-группах приняло участие 84 респондента, представляющих различные социальные категории населения. Основные характеристики участников фокус-групп представлены на Рис. 3.

 

-144-

 

 

Рис. 3. Сфера занятости и уровень образования респондентов,

участвовавших в фокус-группах

 

    Работники бюджетной сферы

   Начальное, неполное среднее образование

    Работники промышленных и сельскохозяйственных предприятий

   Среднее полное образование

    Государственные и муниципальные служащие

   Среднее специальное, среднее техническое образование

    Пенсионеры

   Высшее, начальное высшее образование

На этом этапе эмпирического исследования были модифицированы как методы сбора данных, так и аналитические процедуры. Эта модификация была исследовательской реакцией, с одной стороны, на необходимость получения большего объема эмпирики, а с другой – на недостаточность использованных при обработке результатов экспертного опроса методов анализа для выявления имплицитно содержащихся в эмпирическом материале категорий. Помимо использования традиционных методик проведения фокус-групп, процедура этого этапа исследования предусматривала заполнение каждым участником фокус-групп составленной по результатам экспертных интервью матрицы, соотносящей выделенные конструкты с теми или иными властными и социальными институтами (фрагмент матрицы приведен в Приложении 2). Так как измерению в ходе фокус-групп подвергались, прежде всего, латент-

 

-145-

ные переменные, связанные с представлениями респондентов о деятельности органов государственной и местной власти, то при составлении матрицы  использовался метод суммарных оценок (так называемая шкала Р. Лайкерта). Респондентам было предложено по семибальной шкале оценить степень своего согласия – несогласия с суждениями о соответствии – несоответствии предварительно сформулированных конструктов тем или иным властным и социальным институтам. Оценка осуществлялась по шкале от + 3 до – 3, где оценка «+3» выражала полное соответствие высказывания (конструкта) тому или иному институту, оценка «-3» – полное несоответствие. Середина шкалы (оценка «0») обозначала, что респондент в равной степени и приписывает, и не приписывает содержание конструкта оцениваемым институтам. Оценки «+2», «+1», «-2», «-1» выражали степень интенсивности суждений человека. Таким образом, присуждаемый каждому ответу балл определялся интенсивностью согласия с суждением-конструктом, то есть ответы упорядочивались от крайне негативной установки к крайне позитивной.

Индивидуальные оценки были сгруппированы в одну общегрупповую матрицу, которая подвергалась корреляционному, иерархическому кластерному анализу и процедуре многомерного шкалирования. При проведении анализа нами учитывалось, что само пространство восприятия участниками фокус-групп деятельности властных институтов имеет латентный, скрытый характер, обусловленный сложным, комплексным характером сущностных черт феномена отношения к органам власти. Формирующие это пространство оси (латентные факторы или компоненты) невозможно определить путем непосредственного обращения к респонденту.

Используемое нами понятие латентных факторов несколько отличается от традиционного социологического понимания, применяемого, например в процедуре факторного анализа. Социологический смысл модели факторного анализа состоит в том, что изменение измеряемых эмпирическим путем переменных считается результатом воздействия скрытых от непосредственного наблюдения, латентных переменных, а сам исследователь априори может и не знать, какая латентная переменная его интересует. При этом, как справедливо отмечает Ю.Н.Толстова, «априорное предположение о наличии латентных факторов, стоящих за наблюдаемыми переменными, объясняющих связи между последними … не означает,

 

-146-

 что количество и сущность этих факторов заранее точно определены; предварительная гипотеза в процессе факторного анализа данных может быть скорректирована и даже вообще отвергнута. Анкета же зачастую составляется из соображений, не имеющих никакого отношения к такому предположению. И только на этапе анализа данных приходит мысль использовать факторный анализ. Естественно, что в таком случае попытка разумно интерпретировать полученные с помощью ФА результаты … кончается крахом – в найденные факторы не удается вложить какой бы то ни было удобоваримый смысл»[175]. Подобная ситуация породила справедливую критику бездумного использования факторного анализа в качестве волшебной машинки для обнаружения «новых латентных сущностей»[176].

В нашем случае латентные переменные были определены заранее, в результате обработки экспертных интервью и представлены в виде факторов включенности/невключенности тех или иных социальных институтов в региональные социальные, экономические, политические процессы и реальной возможности/невозможности этих институтов влиять на ситуацию в регионе.

Латентность этих факторов заключается в том, что их измерение осуществляется не в процессе сбора данных, а в процессе производного измерения при анализе данных[177]. Наличие латентных факторов потребовало анализа признакового пространства, в котором респонденты мыслят рассматриваемые объекты (в нашем случае – латентные факторы отношения к органам власти и их деятельности), определяя свое поведение по отношению к ним.

Для решения подобной задачи была использована процедура многомерного шкалирования, позволяющая получить двумерное пространство свойств наблюдаемых объектов[178]. Априорные исследовательские предположения, лежащие в основе алгоритма многомерного шкалирования, опираются на следующее положение: характеризуя различные компоненты деятельности органов власти, респонденты руководствуются их расположением в некотором латентном пространстве восприятия. Реализация алгоритма обеспечивает то, что среди всех возможных расположений точек (латентных факторов отношения к органам власти) в пространстве находится такое, которое отражает пространство восприятия. Качество полученной модели характеризуется функцией стресса; эта функ-

 

-147-

 

Рис. 4. Расположение властных институтов в пространстве

их восприятия респондентами

ция изменяется от 0 до 1: равна нулю при полном сходстве (и означает точную подгонку модели) и тем ближе к 1, чем это сходство меньше (означает полную бессмысленность модели).

На Рис. 4 представлено расположение латентных факторов отношения к органам власти в двумерном пространстве восприятия респондентами-участниками фокус-групп данного феномена. Сама полученная модель пространственного расположения демонстрирует достаточно высокую точность подгонки (функция стресса равна 0,13) и объясняет 87,5% полученной дисперсии.

Горизонтальная ось показывает наличие/отсутствие реальных властных полномочий и административных рычагов влияния на ситуацию в регионе. Вертикальная ось характеризует степень включенности в региональные социальные, экономические, политические процессы (опосредованное включение или непосредственное участие в них).

Следовательно, институтам, расположенным в 1 квадранте (профсоюзы, избиратели, то есть сами граждане), свойственно не-

 

-148-

посредственное участие (включенность) в региональных социальных, экономических, политических процессах при отсутствии реальных рычагов влияния на них. Во 2 квадранте (региональные органы государственной власти и администрации муниципальных образований) сконцентрированы институты, не только непосредственно участвующие в региональном социальном развитии, но и имеющие рычаги влияния на идущие в регионе процессы. В квадранте 3  расположены институты (Государственная Дума и федеральная власть[179]), включенные в региональную политику опосредованно, но обладающие реальными механизмами воздействия на развитие региона. В квадранте 4 (средства массовой информации, политические партии) собраны непосредственно не включенные в социальные, экономические и политические процессы на уровне региона и не имеющие реальной власти социальные институты.

Спроецировав в полученное двухмерное пространство выделенные на стадии экспертного опроса конструкты, которые оценивались в ходе фокус-групп на степень соответствия/несоответствия тем или иным социальным институтам, можно выявить ключевые характеристики, используемые людьми при оценке этих институтов. В качестве ключевых характеристик при оценке выступала степень согласия/несогласия участников фокус-групп с отнесением к различным социальным институтам следующих конструктов-утверждений: «много слов – мало дела»; «много работает, а толку мало»; «мало работает»; «использует незаконные средства в деятельности»; «живет старым багажом, работает по старинке»; «несамостоятелен, действует по чьей-либо указке»; «не отвечает за результаты своей работы»; «выработал свой ресурс, нет перспектив»; «не может влиять на происходящее, бессилен»; «вызывает неприязнь»; «не умеет заглядывать вперед, пассивен»; «ставит собственные интересы выше общественных».

На Рис. 5 представлено расположение властных институтов в пространстве восприятия респондентами с учетом предложенных конструктов.

С характеристикой «живет старым багажом» в восприятии респондентов в 2004 году связывались региональные институты власти, попадающие во 2 квадрант: администрация области и областная Думы. Близкими характеристиками выступали конструкты «ставят собственные интересы выше общественных», «много слов –

 

-149-

 

Рис. 5. Расположение властных институтов и оценок их деятельности

в пространстве восприятия респондентами

мало дела», «используют незаконные средства в своей деятельности», «вызывают неприязнь».

Таким образом, в представлениях респондентов властные институты, оказывающие реальное влияние на ситуацию в регионе и непосредственно участвующие в политическом процессе, оценивались как не имеющие перспективы, ориентирующиеся прежде всего на собственные интересы, не демонстрирующие реальных результатов деятельности. Деятельность муниципальных органов власти характеризовалась такими конструктами, как «выработал свой ресурс», «мало работает».

Данные показатели вполне соответствуют тому уровню общественного доверия и оценкам результатов деятельности региональ-

 

-150-

ных органов власти, которые фиксировались в 2004 году в ходе количественных социологических опросов. Так, проведенный в апреле 2004 года Информационно-аналитическим центром Волгоградской академии государственной службы опрос[180] показал, что каждый второй житель области (49,2%) считает, что деятельность администрация Волгоградской области не способствует решению социальных проблем, беспокоящих волгоградцев (противоположного мнения придерживалось на тот период лишь 34%). При этом практически половина жителей региона (48,8%) не одобряло деятельность главы администрации Волгоградской области Н.К. Максюты. Опрос зафиксировал обеспокоенность жителей региона целым рядом ключевых социально значимых проблем. Это, в первую очередь, проблемы, связанные с социальной неудовлетворенностью уровнем и качеством жизни в регионе: высокие цены на продукты и товары первой необходимости, низкий уровень зарплат, пенсий, рост цен на услуги ЖКХ, неудовлетворительное состояние медицинского обслуживания, рост преступности и наркомании, угроза безработицы. Данная неудовлетворенность прямо связывалась в массовом сознании с деятельностью (или бездеятельность) органов власти и управления. Исходя из собственного понимания существующего проблемного поля, люди и выстраивали свое личное отношение к региональной власти и олицетворяющим ее руководителям.

Все перечисленные выше проблемы можно интерпретировать как факт признания респондентами социальной неудовлетворенности уровнем и качеством жизни, которое прямо связано с деятельностью органов власти и управления. При этом важно заметить, что, судя по результатам мониторинговых опросов, проводившихся в период 2002 – 2004 годов, практически отсутствовала положительная динамика в оценках населением значимости существующих социальных проблем – на протяжении всех последних лет ни само ранжирование проблем, ни степень обеспокоенности жителей этими проблемами практически не менялись. Данные о динамике оценок населением важности социальных проблем в 2004 году представлены на Рис. 6.

В целом можно отметить, что лично респондентов волнуют конкретные  проблемы, с которыми человек сталкивается  при организации своей повседневной жизни. Те аспекты социально-эконо-

 

-151-

Рис 6. Динамика оценок населением важности социальных проблем

(апрель – сентябрь 2004 г.)

мической жизни, которые являются определяющими в решении вопросов материального благополучия, как-то «неработающая промышленность и сельское хозяйство» воспринимаются как несколько абстрактные и не включаются респондентами в список первоочередных проблем.

Высокий уровень критичности в оценках населением способности властных институтов решить социальные проблемы, волнующие простых граждан, с одной стороны, снижает общую оценку эффективности деятельности органов власти и управления, а, с другой, заставляет граждан искать самостоятельные пути решения социальных проблем. Подобное изменение в выборе поведенческих стратегий также фиксируются результатами социологических опросов (Рис. 7).

С учетом того, что процесс оценки органов власти людьми строится, в числе прочего, и на основе относительно устойчивой, в большей или меньшей степени осознанной, переживаемой как неповторимая, системы представлений индивида о самом себе, выступающей базой для взаимодействия с социальным окружением,

 

-152-

 

Рис. 7. Ориентация населения на социальную поддержку государства
и собственные возможности при решении социальных проблем

 

в исследовательскую модель был включен такой субъект социальных отношений, как сами граждане (избиратели). Характерно, что в восприятии участников фокус-групп этот субъект связывается с таким конструктом, как «не умеют заглядывать вперед, пассивны». Данная характеристика целиком совпала с отмеченным в ходе фокус-групп практически полным отсутствием образа «востребованного будущего» и видения респондентами каких-либо личных и общественных перспектив, что находит подтверждение и в данных других социологических исследований. Так, например, в ходе целого ряда прикладных исследований на федеральных и региональных избирательных  кампаниях 1996 – 2000 годов нами была отмечена такая характеристика политического аспекта сознания избирателей региона, как иррациональная составляющая (вера) в ориентации на будущее. В высказываниях респондентов в этих исследованиях неоднократно проявлялось противоречие между декларируемой верой в лучшее будущее и неспособностью привести сколько-нибудь рациональные доводы, обосновывающие эту веру[181].

В ходе уже упоминавшегося нами социологического опроса, проведенного в апреле 2004 года, было зафиксировано, что почти

 

-153-

 

половина жителей региона (46%) терпит сложившую ситуацию с большим трудом («жить трудно, но можно терпеть»), а каждый пятый (20,8%) отмечает, что «терпеть бедственное положение уже не возможно». Только каждый третий респондент (32%) согласился с утверждением, что «все не так плохо и можно жить». Здесь же мы находим подтверждение и отсутствию у граждан реальных рычагов влияния на ситуацию в регионе: в общем перечне наиболее значимых ценностей респонденты единодушно отдали приоритет такой прагматической ценности нашего времени, как материальный достаток (54%). При этом возможность своего участия в политической жизни респонденты поставили на последнее место (2%), что свидетельствует о крайне низкой оценке этого вида деятельности в силу отсутствия у граждан реальных возможностей влиять на политические процессы.

 Полученные в ходе качественного этапа исследования результаты были подтверждены в ходе кластерного анализа общегрупповой матрицы. В данном случае использовалась процедура иерархического кластерного анализа, реализующая иерархический агломеративный алгоритм.

Общий смысл метода иерархического кластерного анализа заключается в том, что перед началом кластеризации все объекты считаются отдельными кластерами, которые в ходе алгоритма объединяются. Вначале берется N объектов и между ними попарно вычисляются расстояния. Далее выбирается пара объектов, которые расположены наиболее близко друг от друга, и эти объекты объединяются в один кластер. В результате количество кластеров становится равным N – 1. Процедура повторяется, пока все классы не объединятся[182]. В нашем случае, на основе оценок участниками фокус-групп группировке подвергались переменные, которые представляли различные социальные институты («областная Дума», «областная администрация», «районная администрация» и так далее). Целью кластерного анализа при этом являлось выявление групп органов государственной и местной власти, других участников социальных, экономических, политических процессов, восприятие деятельности которых респондентами достаточно сходно между собой.

Полученное дерево объединения кластеров (дендрограмма, представленная на Рис. 8) и последовательность объединения соци-

 

 

 

-154-

 

 

 

Rescaled Distance Cluster Combine

 

         C A S E      0         5        10        15        20        25

       Label     Num  +---------+---------+---------+---------+---------+

 

Государственная Дума    5

Федеральная власть      9  

Областная администрация 2       

Областная Дума          3  

Районная администрация  4  

Администрация Волгограда1  

Политические партии     6                          

Профсоюзы               7               

СМИ                     8

Избиратели (население)  10

 

Рис. 8. Дендрограмма, демонстрирующая объединение социальных институтов в результате иерархического кластерного анализа

 

альных институтов в группы подтверждают вывод о существовании в пространстве восприятия жителями области полярных компонент этого восприятия. В ходе агрегирования данных в первую очередь в группы были объединены институты, деятельность которых оценивается населением с точки зрения включенности их в региональные социальные, экономические, политические процессы. На первых этапах кластеризации в группы были объединены опосредованно включенные в эти процессы федеральная власть и Государственная Дума, с одной стороны, и непосредственно участвующие в этих процессах областная администрация, областная Дума, администрации муниципальных образований, с другой.

Другой компонентой, на основе которой население оценивает деятельность социальных институтов, выступает наличие/ отсутствие реальных административных и властных рычаги влияния на ситуацию в регионе. Невысокие оценки населением эффективности такого влияния со стороны таких институтов, как СМИ, профсоюзы и сами граждане подтверждается тем, что они расположены достаточно далеко от других объектов, объединены в одну групп-

 

-155-

 

 

пу на последних шагах агрегирования и лишь затем объединены с другими группами объектов.

Специфичным выглядит лишь место в восприятии населением деятельности политических партий, которые рассматривались нами как институт, непосредственно не включенный в социальные, экономические и политические процессы на уровне региона и не имеющий реального влияния на региональную ситуацию. Однако их включение в группу, объединяющую органы представительной и законодательной власти федерального и регионального уровня вполне естественно в контексте политической ситуации в момент проведения исследования. С одной стороны, в апреле 2004 года, когда проводился первый этап исследования, на базе политических партий активно шли процессы институциализации фракций в региональном парламенте, избранных с применением смешанной пропорционально-мажоритарной системы. Кроме того, в глазах населения деятельность партий традиционно связана с работой партийных фракций в Государственной Думе.

С другой стороны, основной вектор регионального политического развития в это время задавался планировавшимися на декабрь 2004 года выборами главы администрации Волгоградской области, в подготовке к которым политические партии принимали непосредственное и активное участие.

Еще одним результатом проведения качественного этапа исследования методом структурированных групповых интервью (фокус-групп) стало выделение на основе высказываний респондентов 18 шкал-дескрипторов (конструктов), описывающих возможные последствия деятельности органов власти и их влияние на региональную ситуацию. Полный перечень выделенных конструктов приведен в Таблице 5.

Выделенные конструкты предварительно были сгруппированы по степени их функциональности/дисфункциональности по характеру оказываемого воздействия. При этом деление конструктов на функциональные и дисфункциональные носит условный характер. «Условность» определяется тем, что одни и те же конструкты воспринимаются как функциональные, но могут иметь ряд дисфункциональных побочных эффектов, некоторые конструкты могут признаваться функциональными одной группой и дисфункциональными – другой, некоторые конструкты могут определяться функ-

 

-156-

Таблица 5

 

Функциональные конструкты

Дисфункциональные конструкты

Повышают материальное благосостояние простых людей

Усиливают расслоения общества

Обеспечивают экономический рост в

сельском хозяйстве

Ведут к коррупции

Способствуют социальной защищенности малоимущих

Способствуют росту преступности

Обеспечивают рост промышленного производства

Ведут к росту безработицы

Укрепляют доверие к областной власти

Активно участвуют в дележе власти

Укрепляют уверенность в завтрашнем дне

Способствуют росту цен на товары, услуги, квартплату

Действуют в интересах простых людей

Действуют в интересах бюрократического аппарата

Напоминают о славном героическом прошлом области

Заботятся о доступности образования

Заботятся о доступности медицинского обслуживания

В целом способствуют улучшению жизни в лучшую сторону

 

циональными для одних подсистем и дисфункциональными для других.

Функциональные конструкты включали группу экономических и управленческих функций органов государственной власти и местного самоуправления (такие, как «обеспечивают экономический рост в сельском хозяйстве» и «обеспечивают рост промышленного производства») и группу социально ориентированных функций. К последней были отнесены следующие конструкты: «повышают материальное благосостояние простых людей», «способствуют социальной защищенности малоимущих», «поддерживают интересы простых людей», «в целом способствуют изменению жизни в лучшую сторону», «напоминают о славном героическом прошлом области», «укрепляют уверенность в завтрашнем дне», «имеют отно-

 

-157-

 

шение к моим личным делам и жизни моих близких», «делают медицинское обслуживание более доступным», «делают образование более доступным».

В качестве дисфункциональных, деструктивных конструктов в массовых представлениях о деятельности властных институтов присутствуют следующие конструкты: «усиливают расслоение общества», «ведут к коррупции», «способствуют росту цен на товары, услуги, квартплату», «усиливают борьбу за власть», «поддерживают интересы бюрократического аппарата», «ведут к росту безработицы», «способствуют росту преступности».

Таким образом, в качестве компонент успешности деятельности властных структур на уровне региона в глазах населения выступают, с одной стороны, включенность органов власти в региональные социальные, экономические, политические процессы, а, с другой – наличие/ отсутствие у них реальных административных и властных рычагов влияния на ситуацию в регионе. При этом оценки данных компонент успешности деятельности носят скорее субъективный характер, актуализирующийся в поддающемся фиксации восприятии населением последствий деятельности органов власти и их влияния на ситуацию в регионе.

 

§ 3. Успешность деятельности региональных органов власти в общественном мнении

В исследованиях общественного мнения находят отражения различные аспекты отношения населения к деятельности органов власти. В массовом восприятии власть персонифицируется, рациональные оценки последствий решений властных институтов смешиваются с субъективным отношением граждан к конкретным должностным лицам, административным и политическим руководителям. Рациональность таких оценок в значительной мере  зависит от степени информированности населения о действиях, предпринимаемых властными институтами, о реальных полномочиях конкретных органов власти и управления. Однако сложившиеся в массовом восприятии представления о российской административно-политической системе со свойственным ей разграничением полномочий и ответственности не совпадают с реалиями, а сама власть в общественном мнении слабо отграничивается от политики.

 

-158-

 

Последнее оказывает существенное влияние на оценки населением деятельности органов власти, ставя эти оценки в зависимость от уровня политической культуры и наиболее распространенных форм политического участия, как фактора, определяющего степень интереса к происходящим в стране социальным, политическим, экономическим событиям. Развитая система политического участия предполагает наличие гораздо более широкого, чем простое участие в голосовании, набора форм включенности граждан в региональные политические и социальные  процессы и характеризуется реальным участием гражданина, отдельных социальных слоев и групп в реализации политико-управленческих решений. В результате такого участия должны формироваться разнообразные социальные практики вовлеченности населения в различные (прежде всего, институциональные) формы взаимодействия с органами управления на региональном и местном уровнях, служащие базой для рациональной оценки успешности деятельности властных институтов. Чем ниже уровень активности граждан, чем уже спектр их прямого участия в политической жизни – тем менее информированы граждане о действиях органов власти и управления, тем меньше возможностей для диалога властных структур и населения региона. Неслучайно, поэтому, в качестве одного из основных направлений административной реформы рассматривается изменение отношений по линии государственный аппарат – граждане.

Однако результаты социологических исследований говорят о невысоком уровне включенности значительной части населения в реальный политический процесс. Так, по данным Института социально-политических исследований Российской Академии Наук, политически активная часть общества не превышает 7%[183].

Аналогичные результаты были получены и в Волгоградской области при проведении мониторинга социальной, экономической и политической ситуации в регионе[184]. Выявленная в ходе опросов общественного мнения «скрытая» структура форм политического участия жителей региона свидетельствует, что участие волгоградцев в политике определяется их отношением к двум факторам: «эмоциональной» и «инструментальной»  включенности в политические действия.

В первом случае речь идет об общем интересе граждан, как субъекта политического участия, к проходящим в стране и регионе

 

-159-

 

социальным, экономическим, политическим процессам. Это наиболее распространенные пассивные формы участия: о том, что они «часто читали о политике в газетах, смотрели по ТВ» на разных этапах мониторинга заявляло 53 – 59% опрошенных, «обсуждали политические события с родственниками, друзьями, коллегами по работе» – 39 – 44%.

В тоже время «инструментальный» уровень политического участия, связанный с активной деятельностью (участие в работе политических партий, политических собраниях, митингах, обращение в органы власти и так далее) распространен в значительно меньшей, степени. Менее 1% респондентов принимали участие в деятельности политических партий, около 2% – встречались с политиками, должностными лицами, 1-3% опрошенных решали местные проблемы с жителями своего города, района.

На основе данных факторов можно выделить ключевые типологические группы, различающиеся по своему отношению к различным видам политической активности[185]. К самой малочисленной группе (около 8% населения) относятся так называемые «политические активисты». Это жители региона, декларирующие не только традиционные формы политической активности – о высоком интересе к политическим событиям в стране говорит больше 60% «политических активистов». В этой группе демонстрируется и значительно большая, по сравнению с другими группами опрошенных, «инструментальная» включенность в политику. Каждый десятый «политический активист» (14%) участвует в организации предвыборной кампании, практически каждый десятый (9%) принимает участие демонстрациях, митингах, забастовках. Чаще всего политическая активность свойственна избирателям старших возрастных групп: более 40% «политических активистов» – люди в возрасте старше 55 лет. Связана политически активная позиция и с уровнем образования респондентов – 30% «политических активистов» составляют опрошенные с высшим образованием.

Значительно более многочисленная группа (39%) характеризуется, в первую очередь, эмоциональной включенностью в политику. Это своего рода «политические наблюдатели», интересующиеся политическими событиями в стране (55%), внимательно следящие за политической информацией (77%) и обсуждающие политические события в своем окружении (76%). В тоже время, для поли-

 

-160-

 

тических «наблюдателей» практически не характерна «инструментальная» вовлеченность в политический процесс – распространенность активных форм политического действия (участие в организации предвыборных кампаний, участие в митингах, демонстрациях, работе политических партий, встречи с политиками, должностными лицами) не превышает 2%. Больше всего «политических наблюдателей» среди 45-54-летних и 55-64-летних жителей региона – более 45%.

Для более чем половины жителей Волгоградской области (53%) в минимальной степени характерны как «инструментальные», так и «эмоциональные» формы политического участия. Представители этой группы («политически инертные») не только практически не принимают участия в активных политических действиях. «Политически инертное» население (а это в первую очередь молодежь, причем пятая часть (19%) – в возрасте 18-24 лет) в значительно меньшей степени, чем «политические активисты» и «политические наблюдатели», интересуются политическими событиями в стране и регионе. Лишь 15% из них говорят о своем интересе к этим событиям, в то время как безразличие к ним высказывает более 45%.

За прошедшие с момента проведения мониторинговых опросов несколько лет ситуация с включенностью населения в политические процессы радикальным образом не изменилась. Результаты проведенного в марте 2006 года социологического опроса[186] вновь зафиксировали невысокий уровень интереса жителей региона к политическим событиям. Активное участие в политической деятельности в течение прошедшего года приняло менее 5% опрошенных. Для каждого третьего респондента (35%) политика не представляет никакого интереса, подавляющее же большинство (42%) ограничивается обсуждением политических событий с родственниками, друзьями, не следя при этом за политической информацией. Наиболее распространенной формой политического участия остается поддержка тех или иных политических партий на выборах. О невысоком интересе к политике свидетельствует и то, что доля опрошенных, внимательно следящих за политической информацией, немногим более 15%. В тоже время о деятельности, например, такого института, как Волгоградская областная Дума практически ничего не знает почти каждый второй респондент (45%).

 

-161-

 

На фоне такого соотношения активных и пассивных форм политического участия становится вполне объяснимым отсутствие у подавляющей части населения понимания действий и решений органов власти, распространенность мнения о невозможности простых людей влиять на решения властей, а также сохранявшийся долгое время высоким уровень недоверия региональным и местным органам управления.

При этом оценки респондентами событий, явлений, участников социальных, экономических, политических процессов, решений, принимаемых на  местном и региональном уровнях, зачастую специфичны. Данная специфика возникает, прежде всего, за счет того, что региональный и местный событийный ряд (как и действующие региональные и местные политики) часто воспринимаются сквозь призму оценок общероссийского масштаба. Как следствие, оценки деятельности региональных общественных деятелей, руководителей органов власти и самих властных структур становятся следствием представлений респондентов о том, какую роль они играют в общероссийском масштабе, насколько значительными являются с точки зрения весомости решения, принимаемые на территории региона или муниципального образования. Таким образом, оценка деятельности органов власти и управления определяется восприятием позиции региона в системе других субъектов федерации и страны в целом.

Поэтому анализ оценок жителями региона властных структур требует предварительной оценки того, как население Волгоградской области рассматривает ситуацию в своем регионе на общероссийском фоне. Результаты социологических опросов, проведенных в последнее время, показывают, что каждый второй житель считает ситуацию в Волгоградской области такой же, как ситуация в стране в целом; практически каждый четвертый полагает, что ситуация в регионе в той или иной степени лучше, чем  в стране в целом. В тоже время, на протяжении 2001 – 2004 годов данное распределение носило стабильно отрицательный характер – баланс положительных и отрицательных сравнительных оценок оставался устойчивым в соотношении 2:3 (Таблица 6), что создавало неблагоприятный социальный фон восприятия населением результатов деятельности региональных и местных органов власти. Безусловно, сегодня можно говорить об изменении отмеченной тенденции в сторону выравни-

 

-162-

 

Таблица 6

Сравнительная оценка респондентами ситуации

Как Вы считаете, в целом ситуация в Волгоградской области лучше или хуже, чем ситуация в стране в целом?

Оценка / время проведения опроса

Осень

 2001

Весна

2002

Весна

2003

Лето

2004

Весна

2006

Осень

2006

Намного лучше

2%

2%

2%

4%

6%

4%

Несколько лучше

21%

17 %

20%

16%

17%

20%

Такая же

41%

39%

38%

38%

51%

49%

Несколько хуже

18%

18%

17%

18%

12%

12%

Намного хуже

10%

13%

16%

15%

7%

3%

Затрудняюсь ответить

8%

11%

7%

9%

7%

11%

 

вания и даже превосходства доли положительных сравнительных оценок над отрицательными.

Подобное выравнивание оценок не могло не отразиться на социальных ожиданиях жителей региона. По сравнению с предыдущими периодами несколько выросла доля позитивных ожиданий при снижении отрицательных оценок возможного развития социальной ситуации в ближайшее время: их соотношение весной 2006 года составляла 24% к 14% (например, в марте 2003 года это соотношение составляло 19% к 22%). В тоже время, подавляющее большинство жителей области не ждет значительного изменения социальной ситуации в ближайшей перспективе –52% жителей региона в ходе опроса выразило уверенность, что в ближайшее время социальная ситуация в Волгоградской области останется без изменений (в марте 2003 года доля сторонников подобной точки зрения составляла 43%).

На этом фоне в сторону умеренного оптимизма меняется и оценка жителями области места и роли властных институтов в решении социальных проблем (Таблица 7), постепенно сокращается разница в оценке эффективности деятельности региональной и местной власти. В силу наибольшей приближенности последней к нуждам и проблемам населения, минимальной социальной дистанции между жителями муниципальных образований и органами местного самоуправления оценки деятельности местных органов власти представляются наиболее репрезентативными. Дополнительную

 

-163-

 

Таблица 7

Оценка респондентами деятельности региональных и местных органов власти по решению социальных проблем

Справляется ли с решением социальных проблем, беспокоящих жителей Волгоградской области…

Оценка / время проведения опроса

Администрация Волгоградской области

Администрации муниципальных образований

Осень 2004 года

Весна 2006 года

Осень 2004 года

Весна 2006 года

Справляется

7%

3%

7%

6%

В чем-то справляется, в чем-то - нет

44%

54%

39%

51%

Не справляется

37%

33%

41%

33%

Решение этих проблем от нее не зависит

5%

3%

5%

5%

Затрудняюсь ответить

7%

6%

8%

5%

 

значимость вопросам отношения населения к местной власти придает начавшийся с 1 января 2006 года очередной этап реформы местного самоуправления, делающий особо актуальным выработку единых стандартов оценки результатов деятельности местных органов власти и муниципальных служащих.

Как свидетельствуют результаты социологических опросов, большинство россиян очень слабо представляют полномочия, сферу компетенции и ответственности органов власти местного уровня, их место в системе реализации властных полномочий, принципы взаимодействия, разграничения полномочий и ответственности между органами местного самоуправления и региональными органами государственной власти. Для 46% респондентов, опрошенных Всероссийским центром изучения общественного мнения по общероссийской выборке в декабре 2005 года, местное самоуправление – это представительство государства на местах, предназначенное для исполнения распоряжений государственной власти; более трети опрошенных (36%) к органам местного самоуправления относят исполнительный орган государственной власти своего

 

-164-

 

субъекта РФ, 22% ­– главу исполнительной власти региона, 18% – региональный законодательный орган[187].

Начавшаяся реформа, судя по всему, существенно не скорректировала ситуацию, складывающуюся вокруг местного самоуправления. Лишь немногим более трети (36%) опрошенных весной 2006 года жителей Волгоградской области отметили, что в их муниципальных образованиях происходят реальные изменения в связи с этой реформой. При этом лишь 7% считает эти изменения значительными. Подавляющее же большинство опрошенных либо пока не заметило никаких изменений (42%), либо вообще ничего не слышали о реформе местного самоуправления (24%).

Наименее «заметна» реформа в областном центра и городских муниципальных образованиях области (от 41% до 45% респондентов выбрало вариант ответа «пока никаких изменений не заметно»). Данный показатель в принципе понятен, учитывая, что, с одной стороны, уровень социальной дистанции между местной властью и населением в этих муниципальных образованиях наибольший. С другой стороны, и до 1 января на этих территориях функционировали органы местного самоуправления, то есть основные изменения в системе местного самоуправления в областном и районных центрах коснулись, прежде всего, форм организации местной власти и перераспределения полномочий между государственным и местным уровнем и различными уровнями внутри самой системы местного самоуправления, никак не отразившись на жизни рядовых жителей муниципалитетов.

Более заметна реформа на уровне сельских населенных пунктов (хотя и здесь почти 38% респондентов говорят об отсутствии каких-либо изменений в ходе реформ). В значительной мере отмечаемые на этом уровне изменения связаны, прежде всего, с выборным процессом (прошедшими осенью 2005 года выборами поселкового уровня МСУ), традиционно актуализирующим вниманием граждан к властным структурам. Учитывая, что именно на уровне села социальная дистанция между местными властными структурами и населением минимальна (и, соответственно, любые изменения в деятельности органов власти отражаются на жизни быстрее), оценки именно этой категорией респондентов деятельности местных властей наиболее интересны. С этой точки зрения необходимо отметить, что жители сельских населенных пунктов наиболее нега-

 

-165-

 

тивно оценивают ход реформы: лишь один из каждых пяти опрошенных на селе  (23%) связывает с реформой местного самоуправления положительные ожидания (в Волгограде и городских муниципальных образованиях доля таких респондентов составляет почти 30%). Выше на селе и доля тех участников опроса, для кого с реформа МСУ связана с отрицательными ожиданиями (17% среди жителей сел по сравнению с 8% респондентов, опрошенных в Волгограде и 11% опрошенных в городах Волгоградской области). В тоже время потенциал реформы оценивается примерно одинаково и жителями села, и жителями районных центров и городов региона – около 13% из них согласны с утверждением о том, что реформа способна решить реальные проблемы, с которыми население сталкивается в повседневной жизни, почти 40% на селе (и 44% в городах области) считают, что реформа в отдаленной перспективе способна решить эти проблемы.

При этом результаты опроса позволяют говорить о том, что жители региона ждут от органов МСУ в первую очередь решения насущных проблем (Рис. 9). Наиболее актуальные направления дея-

 

    г. Волгоград            Города, районные центры              Сельские населенные пункты

 


Рис. 9. Проблемы, решением которых в первую очередь должен заниматься глава муниципального образования

 

-166-

 

тельности глав муниципалитетов – благоустройство школ, больниц и поликлиник, учреждений сферы культуры (46%), предотвращение значительного роста цен на услуги ЖКХ (35%), благоустройство улиц, территорий городов (поселков) (35%), повышение качества услуг ЖКХ (34%), ремонт автомобильных дорог (28%). Обращает на себя внимание, что в целом наиболее востребованные направления деятельности глав муниципалитетов (ЖКХ и мероприятия по поддержке образования и здравоохранения) совпадают с оценками значимости социальных проблем, что позволяет говорить о формировании у жителей Волгоградской области устойчивых представлений о нерешенности данных проблем на региональном и местном уровнях.

Еще одна проблема, связанная с уровнем местного самоуправления, которая, несомненно, влияет на отношение к местной власти – проблема взяточничества и коррупции. Более трети опрошенных за последний год сталкивались самостоятельно или знают о фактах взяточничества, вымогательства со стороны муниципальных чиновников (15% – неоднократно, 22% – однажды сталкивались).

Комплекс обозначенных проблем, связанных с местным уровнем реализации власти, определяет и отношение жителей региона к деятельности глав администраций муниципальных образований. В целом по области доля негативных оценок (один ­ – два балла) превосходит долю позитивных оценок (четыре – пять баллов) почти на 10%. Как следствие – невысокая средняя оценка деятельности глав муниципальных образований, составляющая в целом по региону 2,8 балла из максимальных 5.

Значительно меньшую роль в решении социальных проблем, по мнению населения, играют представительные органы региона, уступающие по степени влияния на социальную ситуацию не только региональным органам исполнительной власти, но и исполнительным органам местного самоуправления.

Если осенью 2004 года каждый второй респондент был согласен с мнением о том, что деятельность Думы скорее не способствует решению проблем, волнующих жителей области, то весной 2006 года 31% опрошенных оценил роль Думы в решении социальных проблем области как небольшую, еще 18% отметило, что Дума не играет практически никакой роли в решении этих проблем.

 

-167-

 

Мало изменилась и доля позитивных оценок. Два года назад положительно деятельность областной думы в решении социальных проблем оценивало 29% респондентов, в марте 2006 года 6% респондентов оценило эту роль как очень большую, еще 25% – как довольно большую. Очевидно, что в массовом сознании Дума значительно уступает исполнительной власти (не только федерального и регионального уровней, но и муниципальной власти) по степени эффективности в решении социальных проблем.

Тем не менее, отмеченные изменения в оценках не могли не отразиться на таком показателе отношения к властным институтам, как доверие органам власти. На фоне динамичного роста доверия Президенту Российской федерации и федеральным органам власти к 2004 году отмечается и положительная динамика доверия к региональным и местным властным структурам, прежде всего, структурам исполнительной власти. Причем в характеристиках исполнительных структур (администрации области и администраций муниципальных образований) доля положительных оценок превосходит долю негативно настроенных респондентов (Рис. 10).

Март 2002 года                     Январь 2003года                  Июнь 2004 года

(Суммированы оценки «Вполне заслуживает», «Скорее заслуживает, чем не заслуживает» и «Совсем не заслуживает», «Скорее не заслуживает, чем заслуживает»)

 

Рис. 10. Динамика оценок доверия региональным и местным органам власти

 

-168-

 

Как уже отмечалось выше, доверие населения органам власти формируется под влиянием двух факторов. С одной стороны, это объективные оценки результатов деятельности соответствующих властных структур по выполнению функций, значимых для общества и, соответственно, оценки профессионализм государственных и муниципальных служащих. С другой стороны, оценки действующей власти, ее институтов и конкретных представителей –  это субъективные, личностно-значимые аспекты отношений к ним людей.

Результаты опроса общественного мнения, проведенного Волгоградской академией государственной службы осенью 2006 года, позволяют оценить удовлетворенность населения деятельностью органов государственной и муниципальной власти. Одним из показателей этой удовлетворенности выступает учет органами власти в своей деятельности интересов населения. Результаты опроса свидетельствуют, что почти половина жителей региона (47%) считают, что сегодня в основном не исполняются законы, гарантирующие социальные права граждан. С противоположной точкой зрения согласился лишь каждый четвертый опрошенный (24%). При этом три четверти опрошенных (76%) возлагают вину за неисполнение законов, прежде всего, на чиновников исполнительной власти, которые, по мнению участников опроса, в первую очередь защищают свои собственные интересы (с этой точкой зрения согласилось 73% респондентов), интересы собственных ведомств (28%), коммерческих структур (23%), начальства (22%) и лишь в последнюю очередь – интересы государства (6%) и граждан (4%)[188]. Показательно, что и в среде самих государственных служащих наблюдается понимание несовпадения своих интересов, как работников в системе государственной власти и интересов граждан. По данным мониторингового опроса государственных служащих среднего звена в 15 субъектах Российской Федерации, проводимого в 1997 – 2004 гг., в 2004 г. 58,1% респондентов полагали, что сегодня в первую очередь государственные служащие защищают интересы государства, 51% – своего ведомства, 26,7% – своего начальства, 19,5% – свои собственные. Доля респондентов, отметивших, что государственные служащие защищают интересы граждан, составила 31,4%[189]. 

Безусловно, на оценки населения влияет и знание гражданами деятельности властных структур: так, по данным С. Наумова,

 

-169-

 

Е. Масленниковой и О. Марченко, «среди тех, кто знает о деятельности того или иного органа власти уровень удовлетворенности этой деятельностью выше, чем среди тех, кто о данной деятельности ничего не знает»[190]. Необходимо отметить, что современная государственная и муниципальная служба практически закрыты от общества: каждый третий опрошенный заявил, что решения и действия органов власти закрыты для граждан, половина участников опроса отметила, что эти действия и решения лишь отчасти открыты для граждан. С учетом широкого распространения мнения о невозможности граждан влиять на решения властей (а с таким утверждением согласно 64% участников опроса) отсутствие социальных практик вовлеченности населения во взаимодействие с органами управления на региональном и местном уровнях ведет к тому, что недоверие рядовых граждан к социальным институтам становится превалирующей социальной нормой.

Иными словами, возникает дефицит социального капитала, который, по словам Р. Патнэма, «для политической стабильности, для эффективности правительства и даже для экономического прогресса …, возможно еще более важен, чем капитал физический или человеческий. При отсутствии взаимности и структур гражданской вовлеченности вариант итальянского Юга – аморальная семейственность, клиентела, беззаконие, неэффективное управление и экономическая стагнация – представляется более вероятным исходом, чем успешная демократизация и экономический прогресс. В Палермо просматривается будущее Москвы»[191].

Отсутствие ощущения причастности к происходящему в области и в своем городе, районе, характерное, в той или иной мере, для большей части наших сограждан, неизбежно порождает недоверие к властным структурам, недостаточно эффективно реализующим обратную связь с населением и слабо взаимодействующим с общественностью. Подобный негативный социально-психологический фон обусловливает тенденцию неустойчивости баланса между интересами населения и деятельностью органов государственной и местной власти, высокую степень вероятности нарушения этого баланса в сторону еще большей радикализации негативных настроений. Явное несоответствие между законодательно определенными функциями государственного управления и реально не всегда высокой эффективностью действий по их реализации, между тем,

 

-170-

 

что должно быть и тем, что существует в действительности, порождает недоверие к органам государственной и местной власти, к государственной системе в целом, снижает оценки результатов деятельности властных институтов.

Нерешенность социальных проблем, о которых говориться в параграфе втором настоящей главы, вступает в противоречие со сложившимися в регионе социальными, экономическими, политическими условиями и ожиданиями граждан, создает ситуацию внутреннего напряжения, а игнорирование или неадекватное, запоздалое реагирование на проблемы может вызнать возникновение деструктивной, негативной ситуации, появление реальных угроз для региона, прежде всего, угроз роста социальной напряженности, политической и экономической нестабильности, социальных и межнациональных конфликтов.

В контексте нашего исследования результаты опросов общественного мнения лишь косвенно отражают причины, определившие тот или иной количественный показатель уровня доверия к конкретному общественному деятелю, органу власти или общественному институту. Нас же  в большей степени интересуют факторы, формирующие описанные во втором параграфе настоящей главы компоненты успешности деятельности властных структур на уровне региона и обусловливающие восприятие деятельности того или иного властного института населением как успешной или неуспешной.

Для выявления этих факторов на этапе количественного репрезентативного социологического опроса использовалась так называемая импликативная процедура построения матрицы данных: респондентов просили оценить в баллах вероятность наступления каждого из 18 последствий (конструктов) как результат действий (деятельности) ряда административных и социальных субъектов. Например, «насколько действия администрации региона ведут к повышению материального благосостояния простых людей?» и так далее. При оценке использовалась семибальная шкала (от +3 до –3), где «+3» балла проставлялось в том случае, если одно прямо влечет другое в максимальной степени, «-3», если одно вызывает прямо противоположное последствие другого. Если, по мнению респондента, какая-либо связь между деятельностью конкретного субъекта и возможных последствий отсутствует – использовалась

 

-171-

 

оценка «0». Для промежуточных оценок (отчасти, в некоторой степени и т.д.) использовались оценки «+2», «+1», «-2», «-1».

Наряду с построением матрицы данных, на этапе количественного исследования респонденты отвечали и на стандартные вопросы социологической анкеты, характеризующие уровень доверия жителей региона областным и местным органам управления, сравнительные оценки ситуации в регионе на общероссийском фоне, оценки влияния основных политико-административных институтов на региональную ситуацию и так далее. Использование традиционного социологического инструментария, сравнение полученных результатов с результатами других социологических опросов позволило зафиксировать положительную динамику уровня доверия жителей к региональным и местным властным структурам, прежде всего, структурам исполнительной власти. В тоже время нашел подтверждение и тезис о распространенности в общественном сознании представлений о неэффективности деятельности властных структур. Вину за недостаточно интенсивное развитие региона респонденты соответственно возлагают в первую очередь на администрацию области (41%), чиновников (34%), местные (районные, городские) власти (26%).

Однако собственно фиксация уровня доверия либо отношения граждан к тем или иным органам власти и управления лишь косвенно отражают оценку успешности их деятельности. Нас же, прежде всего, интересуют причинные модели, в которых представление об успешности деятельности органов власти и управления выступает следствием субъективных оценок, отражающих степень соответствия результатов такой деятельности ожиданиям индивидов.

Подобную модель можно построить, выявляя взаимозависимость между отношением опрошенных к властным институтам и сформулированными в ходе качественного этапа исследования конструктам. Корреляция ответов на вопрос об уровне доверия региональным и местным органам власти (администрации области, администрациям муниципальных образований, областной думе, представительным органам местного самоуправления) и оценок вероятности наступления каждого из 18 последствий (конструктов), как результата их действий (деятельности), очень высока. Все коэффициенты сопряженности высоко значимы и демонстрируют

 

-172-

 

сильную взаимосвязь уровня доверия и реализации экономических, управленческих, социально ориентированных и деструктивных функций органов государственной власти и местного самоуправления. При этом характер зависимости отражает сходство оценок: невысокий уровень доверия том или иному властному институту коррелируется с выбором дисфункциональных конструктов, характеризующих его деятельность, высокий – с выбором социально ориентированных функциональных конструктов.

В представлениях значительной части опрошенных существует устойчивое мнение о том, что неэффективный, деструктивный характер носят последствия деятельности управленческих структур всех уровней. Формируется подобное отношение, прежде всего, за счет таких конструктов, как «усиливают расслоение общества», «ведут к коррупции», «способствуют росту цен», «поддерживают интересы бюрократического аппарата». Одновременно можно говорить и о различиях в конструировании в общественном сознании представления о неуспешной деятельности различных властных институтов. Так, негативные последствия деятельности администрации области, в первую очередь, связаны с такими последствиями результатов ее деятельности (с такими конструктами), как «усиливают расслоение общества», «ведут к коррупции», администраций муниципальных образований – «способствуют росту цен на товары, услуги, квартплату», «поддерживают интересы бюрократического аппарата», областной думы – «поддерживают интересы бюрократического аппарата», «усиливают борьбу за власть».

Оценка деятельности региональных и местных органов власти, как успешной, коррелируется с выбором, прежде всего, социально ориентированных конструктов. Причем, как и в случае с негативными последствиями деятельности органов власти, можно говорить о различиях в восприятии успешности властных институтов. В качестве конструктов, влияющих на восприятие последствий деятельности администрации области, как успешной, выступают конструкты «обеспечивают экономический рост в сельском хозяйстве», «повышают материальное благосостояние простых людей». Успешность деятельности администраций муниципальных образований связана с такими конструктами, как «обеспечивают рост промышленного производства», «способствуют социальной защищенности малоимущих», успешность областной думы – «способст-

 

-173-

 

вуют социальной защищенности малоимущих» и «обеспечивают экономический рост в сельском хозяйстве».

Безусловно, подобные оценки отчасти связаны с устоявшимися стереотипами в восприятии властных институтов. Отчасти они были определены текущей региональной социальной, экономической и политической ситуацией на момент проведения опроса (весна – лето 2004 года) и, соответственно, полученные результаты нельзя рассматривать как идеально точную модель комбинации факторов, определяющих оценки успешности деятельности органов власти и управления населением региона.

В тоже время проведенный анализ демонстрирует эффективность сочетания количественного и качественного подходов при выявлении и оценке внешних, базирующихся на экспектациях индивидов, факторов успешности деятельности властных институтов и позволяет отметить ряд специфических моментов в восприятии этой успешности.

Прежде всего, речь идет о том, что оценивая последствия решений и действий органов власти, респонденты ориентируются прежде всего на те факторы, которые могут быть охарактеризованы как личностные иррациональные факторы оценки успешности. Представленные на Рисунке 11 результаты иерархического кластерного анализа показывают, что в сознании участников опроса наиболее близкими представляются такие характеристики  последствий деятельности администрации региона, как «забота о доступности образования», «забота о доступности медицинского обслуживания», «укрепление уверенности в завтрашнем дне», «в целом улучшение жизни в лучшую сторону», «действия в интересах простых людей», «напоминание о славном героическом прошлом области», «укрепление доверия к областной власти». Именно на основе этих, в достаточной степени недифференцированных относительно общеизвестных социальных и экономических проблем региона, факторов и формируется восприятия деятельности администрации как успешной.

При этом рациональные, поддающиеся количественной верификации, факторы успешности («обеспечение экономического роста в сельском хозяйстве», «обеспечение роста промышленного производства», «повышение материального благосостояния простых людей», «социальная защищенность малоимущих») влияют на оцен-

 

-174-

                         Rescaled Distance Cluster Combine

 

    C A S E      0         5        10        15        20        25

 

  Label     Num  +---------+---------+---------+---------+---------+

 

Заботится о доступности образования

16

Заботится о доступности медицинского обслуживания

17

Укрепляет уверенность в завтрашнем дне

11

В целом способствует улучшению жизни в лучшую сторону

18

Действует в интересах простых людей

14

Напоминает о славном героическом прошлом области

15

Укрепляет доверие к областной власти

9

Обеспечивает экономический рост в сельском хозяйстве

4

Обеспечивает рост промышленного производства

8

Повышает  материальное благосостояние простых людей

1

Способствует социальной защищенности малоимущих

7

Способствует росту цен на товары, услуги, квартплату

12

Ведет к росту безработицы

6

Способствует росту преступности

5

Ведет к коррупции

3

Действует в интересах бюрократического аппарата

13

Усиливает расслоения общества

2

Активно участвует в дележе власти

10

 

Рис. 11. Дендрограмма, демонстрирующая объединение факторов успешности деятельности органов власти в результате иерархического кластерного анализа (на примере оценок деятельности Администрации Волгоградской области)

 

-175-

 

ки респондентами деятельности властных институтов в меньшей степени.

Характерно, что и в отношении негативно нагруженных факторов можно отметить аналогичную тенденцию: характеристики, поддающиеся рациональной оценке («рост цен на товары, услуги, квартплату», «рост безработицы») объединяются в кластеры на последних этапах кластеризации. В основном же негативные оценки деятельности органов власти формируются на основе таких стереотипических абстрактных характеристик, как «усиливает расслоение общества», «активно участвует в дележе власти», «ведет к коррупции», «действует в интересах бюрократического аппарата».

Безусловно, оценки успешности / неуспешности деятельности различных властных институтов отличаются друг от друга. Однако при всей вариативности оценок можно отметить ряд сближающих их характеристик. Эти характеристики рассматриваются нами, как особенности восприятия населением успешности деятельности органов государственной и местной власти. К ним относятся:

1) упрощенность структуры восприятия. Мы имеем в виду, что высказываемые оценки свидетельствуют об отсутствии у респондентов мотивации к поиску объективных взаимосвязей между социальными, экономическими, политическими событиями, решениями властных структур и повседневной жизнью. Эти взаимосвязи воспринимаются через призму ближайших насущных личных интересов;

2) недифференцированность в восприятии жителей региона общеизвестных социальных, экономических, политических проблем. С одной стороны, респонденты дают прагматичную рациональную оценку собственного социально-экономического и психологического состояния, а с другой – у них зачастую отсутствует понимание взаимосвязанности этих проблем между собой и их связь с последствиями решений органов власти и управления. Как следствие, эти проблемы воспринимаются через призму узкого личного опыта, что не позволяет ориентироваться на оценку объективных результатов деятельности соответствующей властной структуры по выполнению функций, значимых для общества;

3) иррациональная составляющая (вера), как в отношении ориентации на будущее (что уже отмечалось нами выше), так и в стереотипичности восприятия деятельности отдельных властных ин-

 

-176-

 

ститутов, неспособности привести сколько-нибудь рациональное обоснование своему отношению к ним;

4) селективный подход к использованию каналов получения информации о деятельности органов власти, склонность получать лишь ту информацию, которая совпадает с собственной точкой зрения и не противоречит сложившимся стереотипам.

 

-183-

 

Заключение

 

Проведенное исследование позволяет еще раз вернуться к определению понятия успех, который рассматривается нами как сложное, полисемантичное и поливалентное явление, носящее междисциплинарный характер. Соответственно, представления об успехе непременно включают в себя компоненты, заимствованные из философского, социологического, психологического и социально-психологического знания.

Различные смысловые значения понятия «успех», применительно к успеху деятельности организации, образуют, в свою очередь, предметное поле социально-управленческого анализа. Рассмотрение современной организации как открытой социальной адаптивной системы не позволяет свести анализ организационного успеха только лишь к изучению поведенческих характеристик работников, коллективов, менеджеров, актуализируя исследовательский интерес к процессуальным организационным характеристикам (мотивация, целеполагание, взаимодействие с внешней средой).

В тоже время, успех может рассматриваться и как нормативно-конвенциональное явление, фиксирующее культурно обусловленные критерии и признаки его достижения, и как результат рефлексии индивида, оценивающего себя и других в контексте успешности. С позиций проблемного поля социологии управления наличие нормативно-конвенциональных свойств, применительно к организационному успеху, означает, что организация оперирует в своей деятельности рядом критериев, оценочных ориентиров, соответствие или несоответствие которым позволяет констатировать успех

 

-184-

 

либо неуспех деятельности организации. Рефлексивная же компонента акцентирует внимание на активной и самостоятельной роли субъектов деятельности организации, формирующих собственное отношение  и к результатам личного участия в жизни организации, и к оценке результатов ее работы в целом.

Данные теоретические посылы актуализируют проблему изучения успешности деятельности в сфере социального управления, одним из ключевых субъектов которого выступают органы и учреждения государственного и муниципального управления. С точки зрения реализуемых функций, органы власти могут рассматриваться как социальные организации, а успешность их деятельности – как частный случай организационного успеха.

Множественность методологических оснований современного социологического знания, его полипарадигмальность обусловливают разнообразие исследовательских стратегий и методов, используемых при изучении социальных феноменов. В исследовании организационного успеха, тем более, в исследовании успешности деятельности органов власти, не могут игнорироваться эмоциональные и императивные факторы, определяющие оценки общественным мнением результатов деятельности властных институтов. Вместе с тем, рассмотрение организационного успеха, с учетом его нормативно-конвенциональной составляющей, как «двойственного» феномена, неизбежно ставит вопрос о необходимости интеграции методов, специфических для различных научных парадигм. Поскольку в изучаемом феномене нами выделены как объективные, так и субъективные стороны, реализация потенциала исследовательской модели организационного успеха связана, на наш взгляд, с интеграцией количественных и качественных исследований.

Необходимость подобной интеграции, применительно к организационному успеху, обусловлена тем, что, с одной стороны, успешность деятельности любой организации (в том числе и органов власти и управления) может быть соответствующим образом «проиндексирована», представлена в объективных показателях этой деятельности. С другой стороны, успешность деятельности органов власти детерминируется результатами рефлексии и самих государственных и муниципальных служащих, и населения в виде социальных представлений о результатах деятельности, политической

 

-185-

 

и административной системах и их персонифицированных представителях. Рефлексивная компонента успешности деятельности органов власти позволяет включить в предметное поле нашего анализа такие понятия, как «эффективность», «ответственность», «доверие». При этом «эффективность» и «ответственность», базируясь, в первую очередь, на степени и методах достижения формальных целей органов власти, уровне компетентности и профессионализма карьерных чиновников и так далее,  выступают скорее в качестве внутренних критериев оценки деятельности властных институтов. Внешние же критерии рассматриваются нами в контексте оценки обществом социально-значимых последствий деятельности властных институтов, отношения к ним граждан, возникающего как на основе рационального опыта, так и эмоциональной и императивных компонент общественного мнения.

Таким образом, сложный, поливалентный характер понятия «успех» применительно к деятельности органов власти и управления, потребовал решения в ходе исследования следующих задач:

1) рассмотрение интерпретации теоретического понятия «организационный успех» в предметном поле социологии управления. Анализ организационного успеха как теоретического конструкта с историко-логической точки зрения позволил продемонстрировать изменение научных представлений об организационном успехе от его понимания как соответствия организации признакам внеконтекстной идеально-типической модели к увязыванию успеха с различными вариантами взаимодействия организации с внешним окружением. Рассмотрение парадигмального контекста данного феномена подчеркнуло специфику его интерпретации в рамках различных знаниевых парадигм и актуализировало проблемы исследовательских методов изучения успеха;

2) формулировка методологических требований к исследованию успеха. Анализ потенциала конструктивистского подхода к социологии управления продемонстрировал необходимость решения проблемы интеграции качественных и количественных методов изучения успеха. В итоге успешность деятельности органов власти рассматривалась с учетом необходимости концентрации на значении этих действий в широком социальном контексте, максимального приближения к естественным условиям формирования оценок деятельности органов власти и управления населением, ис-

 

-186-

 

пользования продуктивных возможностей количественных и качественных методов и различных их комбинаций в эмпирическом исследовании;

3) разработка методики проведения исследования оценки населением успешности деятельности органов власти с применением количественных и качественных методов. Апробация методики доказала эффективность сочетания количественного и качественного подходов при выявлении и оценке внешних, базирующихся на экспектациях индивидов, факторов успешности деятельности властных институтов и позволила отметить ряд специфических моментов в восприятии этой успешности.

Безусловно, полученные в прикладной части работы результаты в значительной степени определены текущей региональной социальной, экономической и политической ситуацией на момент проведения исследования и, соответственно, не могут рассматриваться в качестве идеально точной модели оценки успешности деятельности органов власти и управления населением региона. Однако эмпирическая верифицикация прикладных методов и процедур изучения успеха, представленные в работе основные результаты эмпирического исследования имеют практическую значимость и могут найти применение в реальной исследовательской и управленческой деятельности. 


 

-187-

 

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

1.     Абульханова-Славская, К.А. Деятельность и психология личности. – М., 1980.

2.     Абульханова-Славская, К.А. Личностный аспект проблемы общения // Проблема общения и психология. – М., 1981.

3.     Абульханова-Славская, К.А. О субъекте психической деятельности. – М., 1973.

4.     Аллахвердян, А. Г. Стиль руководства как детерминанта дея­тельности малой научной группы. Дисс. ... канд. псих. наук. – М., 1993.

5.     Андреев, С. С. Политический авторитет и политическое лидерство // Социально-политический журнал. – 1993. – № 1-2.

6.     Атаманчук, Г.В. Критерии социальной эффективности управления // Проблемы повышения эффективности государственного и муниципального управления в современной России. – Ростов-на-Дону, 1998.

7.     Атаманчук, Г.В. Методологические предпосылки концепции государственной службы Российской Федерации [Текст] / Г.В. Атаманчук // Государственная служба Российской Федерации: первые шаги перспективы. — М.: Изд-во РАГС, 1997.

8.     Атаманчук, Г.В. Обеспечение рациональности государственного управления. – М., 1990.

9.     Афанасьев, М.М. Государев двор или гражданская служба (российское чиновничество на распутье) // Полис, 1995. – № 6.

10. Бауман, З. Мыслить социологически [Текст] /  З. Бауман. – М.,1996.

11. Беляцкий Н. П. Формирование и развитие стиля управления трудовых коллективов промышленно­го предприятия. Дисс. ... д-ра социол. наук. – М., 1991.

12. Бенов, Х.А. Опыт работы Госкадров [Текст] / Х.А. Бенов. – М.: ИПК госслужбы, 2001.

13. Бергер, П., Лукман, Т. Социальное конструирование реальности. Трактат по социологии знания [Текст] / П. Бергер, Т. Лукман  – М., 1995.

14. Бессокирная, Г.П. Факторный анализ: традиции использования и новые возможности [Текст] / Г.П. Бессокирная // Социология: 4М,  2000. – № 12. – С. 143. – 153.

 

-188-

 

15. Бехтерев В.М. Роль внушения в общественной жизни. – СПб, 1908.

16. Бехтерев, В.М. Коллективная рефлексия. – Пг., 1921.

17. Бехтерев, В.М. Предмет и задача общественной психологии как объективной науки. – СПб., 1911.

18. Блэйк, Р., Моутон, Дж. Научные методы управления / Пер.  с англ. – Киев, 1990.

19. Бодалев, А.А. Восприятие и понимание человека человеком. – М., 1982.

20. Бойков, В.Э. Государственные служащие: штрихи коллективного портрета [Текст] /В.Э. Бойков // Социол. исслед., 1997. – № 6. 

21. Бойков, В.Э. Профессиональная культура и этика служащих [Текст] / В.Э. Бойков // Социология власти: Информационно-аналитический бюллетень. – М.: РАГС, 1998. – № 4-5.

22. Бойков, В.Э. Профессиональная этика государственных служащих: состояние и степень соответствия задачам реформирования государственной службы [Текст] / В.Э. Бойков // Государственная служба: взгляд изнутри и извне (Социологический анализ). Социологический Центр РАГС при Президенте РФ. – М., 2003. 

23. Бочаров, М.Л. От социальных данностей к социальному государству [Текст] / М.Л. Бочаров. – М., 1997.

24. Буравлев, Ю.М. Проблемы реформирования и управления системой государственной службы в России [Текст] / Ю.М. Буравлев // Государство и право, 2003. – № 7.

25. Буров, А.Н. Местное самоуправление в России: исторические традиции и современная практика [Текст] /  А.Н. Буров. – Ростов-на-Дону, 2000. 

26. Быстренко, В.И. История государственного управления и самоуправления в России [Текст] / В.И. Быстренко. – М., 1997.

27. Бююль, А., Цефель, П. SPSS: искусство обработки информации. Анализ статистических данных и восстановление скрытых закономерностей [Текст] / А. Бююль, П. Цефель П. / Пер. с нем. – М., 2002.

28. Вебер, М. Избранные произведения [Текст] / М. Вебер. – М., 1990.

29. Войтик И.М., Семенов И.Н. Рефлексия теории социальных представлений в контексте содержания образования государственных и муниципальных служащих [Текст] / И.М. Войтик, И.Н. Семенов // Развитие социально-перцептивной компетентности личности. – М., 1998.

30. Гвоздева, Е.С., Герчиков, В.И. Штрихи к портрету менеджмента ХХ века: женщина-управленец [Текст] / Е.С. Гвоздева, В.И. Герчиков // Российское предпринимательство: стратегия, власть, менеджмент. – М., 2000. – С. 190-208.

31. Гидденс, Э. Постмодерн [Текст] / Э. Гидденс // Философия истории / Ред. Ю.А. Кимелев. – М., 1995.

32. Государственное управление: основы теории и организации [Текст]/ Под ред. В.А. Козбаненко. – М., 2000.

33. Гришаев, С.В., Немировский, В.Г. Социальный портрет молодого предпринимателя [Текст] / С.В. Гришаев, В.Г. Немировский // Социол. исслед. – 1999. – № 5. –С. 40-43. 

 

-189

 

34. Гумилев, Л.Н. Этногенез и биосфера Земли [Текст] / Л.Н. Гумилев. – Сост. и общ. ред. А.И.Куркчи. Сер. Альманахов «Сочинения Л.Н.Гумилева», вып.3.  – М., 1997.

35. Данкин, Д.М. Доверие: политологический аспект. – М., 1999.

36. Девятко, И.Ф. Диагностическая процедура в социологии: Очерк истории и теории [Текст] / И.Ф. Девятко.  – М., 1993.

37. Джемс, В. Прагматизм. Новое название для некоторых старых методов мышления. Популярные лекции по философии [Текст] / В. Джемс. Пер. с англ. П. Юшкевич с приложением статьи о прагматизме. Изд. второе.  – СПб.: Шиповник, 1910.

38. Дильман, Д.А. Качественные методы исследования восприятия организационного успеха [Текст]/ Д.А. Дильман // Современное управление. – 2006. – № 9.

39. Дильман, Д.А. Методология и техника «sensemaking» в процессе интеграции количественных и качественных исследований [Текст]/ Д.А. Дильман // Вестник Российского государственного торгово-экономического университета / РГТЭУ. – Москва. – 2006. – № 4 (16).

40. Дильман, Д.А. Организационный успех: концептуальные и эмпирические методы и процедуры [Текст] / Д.А. Дильман. – Волгоград, 2006.

41. Дубровский, Д.И. Обман. Философско–психологический анализ [Текст]/ Д.И. Дубровский.  – М., 1994.

42. Дьюи, Дж. Психология и педагогика мышления  [Текст] / Дж. Дьюи. Пер. с англ. – М., 1999. – С. 179.

43. Дэйвисон, М. Многомерное шкалирование: методы наглядного представления данных [Текст] / М. Дэйвисон. – М., 1988.

44. Захаров, Н.Л. Социальные регуляторы деятельности российского государственного служащего [Текст] / Н.Л. Захаров. – М.: Изд-во РАГС, 2002.

45. Здравомыслов, А.Г. Социология российского кризиса [Текст] / А.Г. Здравомыслов. – М., 1999.

46. Здравомыслов, А.Г., Ядов, В.А. Отношение к труду и ценностные ориентации личности [Текст] / А.Г. Здравомыслов, В.А. Ядов // Социология в СССР. – М., 1966. – Т.2. – С. 187-207.

47. Здравомыслова, О.М., Шурыгина, И.И. Выжить или преуспеть: жизненные стратегии [Текст] / О.М. Здравомыслова, И.И. Шурыгина // Народонаселение. – 1999. – № 3-4.

48. Здравомыслова, О.М., Шурыгина, И.И. От 80-х к 90-м: трансформация моделей успеха [Текст] / О.М. Здравомыслова, И.И. Шурыгина // Народонаселение. – 1998. – №1.

49. Игнатов, В.Г. Повышение эффективности государственной власти и управления – жизненно важная проблема сохранения российской государственности [Текст] / В.Г. Игнатов // Проблемы  повышения эффективности государственной власти и управления в современной России. – Ростов-на-Дону, 1998. – Вып. 1.

50. Игнатов, В.Г., Майборода, С.О., Понеделков, А.В., Старостин, А.М. Государственный служащий современной России: социально-политический анализ деятельности и ценностных ориентаций [Текст] / В.Г. Игнатов и др. – Ростов-на-Дону, 1997.

51. Иноземцев, В. Власть как бизнес// Политический класс, 2005. – № 12.

 

-190-

 

52. Ионцева, М. В. Стиль руководства как системно-образующий фактор социально-психологического климата. Дисс. ... канд. псих. наук. – М., 1999.

53. Калиниченко, Л.А. Социальная организация государственной службы [Текст] / Л.А. Калиниченко – М., 2000.

54. Калугина Н. А. Временные характеристики индивидуального стиля деятельности. Дисс. ... канд. псих. наук. – М., 2000.

55. Келли, Дж. Теория личности. Психология личностных конструктов [Текст] / Дж. Келли. – СПб., 2000.

56. Кемпински, А. Страх. Экзистенциальная психиатрия [Текст] / А. Кемпинский. – М., 1998.

57. Клигер, С.А., Косолапов, М.С., Толстова, Ю.Н. Шкалирование при сборе и анализе социологической информации [Текст] / С.А. Клигер, М.С. Косолапов, Ю.Н. Толстоваю – М., 1978.

58. Козоводов Д. Характеристика стилей руководства // Управление персоналом. – 1999. – №2.

59. Козорезов Д. В. Управление персоналом и стиль рководства в социальных организациях. Дисс. ... канд. социол. наук. –М., 1999.

60. Концепция административной реформы в Российской Федерации в 2006 - 2008 годах (одобрена распоряжением Правительства РФ от 25 октября 2005 г. N 1789-р) // Собрание законодательства Российской Федерации от 14 ноября 2005 г. – № 46 – Ст. 4720.

61. Корниенко В. Стиль управления как моти­вирующий фактор // Управление персоналом. – 1999. – № 5.

62. Краскал, Дж. Взаимосвязь между многомерным шкалированием и кластер–анализом [Текст] / Дж. Краскал // Классификация и кластер. – М., 1980. – С. 20­ – 41.

63. Кричевский Р.Л. Социальная психология: личность и общение. – М., 2000.

64. Крыштановский, А.О. Анализ социологических данных с помощью пакета SPSS [Текст]: учеб. пособие для вузов / А.О. Крыштановский. Гос. Ун–т – Высшая школа экономики. – М., 2006.

65. Крыштановский, И.О. «Кластеры на факторах» – об одном распространенном заблуждении [Текст] И.О. Крыштановский // Социология: 4М. –  2005. – № 21. – С. 172. – 187.

66. Куайн, В. Онтологическая относительность. [Текст] / В. Куайн // Современная философия науки: знание, рациональность, ценности в трудах мыслителей Запада: Учебная хрестоматия. 2–е изд., перераб. и доп. – М., 1999.

67. Кун, Т. Структура научных революций [Текст] / Т. Кун / Пер. с англ. Под ред. С.Р. Микулинского, Л.А. Марковой. – М., 1977.

68. Кустова А. В. Акмеологические условия и факторы формирования продуктивного стиля руководства в сфере го­сударственной службы. Дисс. ... канд. псих. наук. – М., 2002.

69. Лаба, Л.Я. Способы интеграции качественных и количественных методов [Текст] /  Я.Л. Лаба // Социол. исслед. – 2004. – № 2. – С. 124-129.

70. Лингарт, И. Американский прагматизм [Текст] / И. Лингарт. – М., 1954.

 

-191-

 

71. Майданов, А.С. Искусство открытия: методология и логика научного поиска [Текст] / А.С. Майданов. – М., 1993.

72. Макарцев, А. Г. Формирование стиля современного руководителя. Автореферат диссертации ... канд. соц. Наук. – М.: Российская академия управления, 1992.

73. Мангейм, К. Очерки социологии знания: Проблема поколений – состязательность – экономические амбиции [Текст] / К. Мангейм. Пер. с англ. – М.: ИНИОН РАН, 2000.

74. Маркова Е. В. Индивидуально-типологические закономерности стилей управленче­ских решений и их диагностика. Дисс. ... канд. псих. наук. –Ярославль, 2001.

75. Мейен, С.В. Введение в теорию стратиграфии [Текст] / С.В. Мейн. – М., 1989.

76. Митькин, А.А. О роли индивидуального и коллективного сознания в социальной динамике [Текст] / А.А. Митькин // Психол. журн. –1999. – Т. 20. – № 5. –  С. 103–112.

77. Мишурский Л. Э. Индивиду­альный стиль руководителя в формировании управленческой команды. Дисс. ... канд. псих. наук. – М., 2001.

78. Мониторинг общественного мнения: экономические и социальные перемены. – 2001. – № 3.

79. Морозов А. Н. Формирование эффективного стиля управленческой деятельности руководителя. Дисс. ...канд. псих. наук. – М., 1998.

80. Муздыбаев, К. Феноменология надежды [Текст] / К. Муздыбаев // Психол. журн. – 1999. – Том 20. – №3. – С. 18–27.

81. Нажмудинов, Г.М. Проблема человека в немарксистской философии США ХХ века [Текст] / Г.М. Наджмудинов. – Свердловск, 1989.

82. Наумов, С.Ю., Цыбулевская, О.И.,  Милушева, Т.Н. Власть и реформы в России: нравственно-правовой аспект / Под ред. С.Ю. Наумова. – Саратов: Поволжская академия государственной службы им. П.А. Столыпина, 2003.

83. Наумова Н.Ф. Социологические и психологические аспекты целенаправленного поведения. [Текст] / Н.Ф. Наумова. – М., 1988.

84. Наумова, Н.Ф. Жизненная стратегия человека в переходном обществе  [Текст] / Н.Ф. Наумова // Социол. журн. – 1995. – № 2. – С. 5–22.

85. Оболонский А.В. На службе «государевой»: к истории российского чиновничества [Текст] / А.В. Оболонский // Общественные науки и современность, 1997. – № 5.

86. Общая теория управления. – М., 1994.

87. Ожегов, С., Шведова, Н. Толковый словарь русского языка [Текст] / С. Ожегов, Н. Шведова. – М., 1997.

88. Ожегов, С.И. Словарь русского языка [Текст] /  С.И. Ожегов. – 19–е издание. – М., 1987.

89. Охотский, Е.В. Особенности нормативно-правового регулирования государственной службы в российском парламенте // Государственная служба России: проблемы становления и развития. Материалы методологического семинара. – М., 2001.

 

-192-

 

90. Пепло, Л., Переман, Д. Теоретические подходы к  одиночеству [Текст] / Л. Пепло, Д. Переман // Лабиринты одиночества. – М., 1989. – С. 152 – 169.

91. Петренко В. Ф. Введение в экспериментальную психосемантику: исследование форм репрезентации в обыденном сознании [Текст] / В.Ф. Петренко. – М., 1983.

92.                    Петренко, В. Ф. Психосемантика сознания [Текст] / В.Ф. Петренко – М., 1988.

93. Петренко, В.Ф.  Конструктивистская парадигма в психологической науке [Текст] / В.Ф. Петренко // Психол. журн. – 2002. – № 3. – С.113-121.

94. Пищулин Н. П., Сокол С. Ф. Политическое лидерство. – М.: Б.Н., 1992.

95. Портнов, А.Н. Язык и сознание: основные парадигмы исследования проблемы в философии XIX – XX веков [Текст] / А.Н. Портнов. – Иваново, 1994.

96. Порус, В.Н. Искусство и понимание: сотворение смысла [Текст] / В.Н. Порус // Заблуждающийся разум? Многообразие вненаучного знания. – М., 1990. – С. 256–277.

97. Поршнев, Б.Ф. Социальная психология и стория. – 2-е доп. и испр. изд-е. – М., 1979.

98. Послание Президента Российской Федерации Федеральному Собранию российской Федерации // Российская газета, 2005. – 25 апреля.

99. Похилько, В.И, Федотова, Е.О. Техника репертуарных решеток в экспериментальной психологии личности [Текст] / В.И. Похилько, Е.О. Федотова // Вопросы психологии. – 1984. – № 3. – С.151-157.

100.                Программа проведения административной реформы в Волгоградской области в 2006-2008 годах (утв. постановлением Главы Администрации Волгоградской области от 18 мая 2006 г. № 554).

101.                   Психологический словарь [Текст] / Под ред. В. Зинченко, Б. Мещерякова – 2–е изд. – М., 1998.

102.                   Пугачёв В. П. Субъекты политики: личность, элиты, ли­дерство. – М., 1991.

103.                   Рейна, Х. Дж. Анализ и управление в государственных организациях. – М., 2003.

104.                   Рикёр, П. Конфликт интерпретаций: Очерки о герменевтике [Текст] / П. Рикер – М., 1995.

105.                   Родина, О.Н. О понятии «успешность трудовой деятельности» [Текст] / О.Н. Родина // Вестник Московского университета. – Сер. 14.– Психология.–1996.– №3. – С. 51 – 60.

106.                   Розин, В.М. Проблема целостного изучения человека [Текст] / В.М. Розин // О человеческом в человеке. – М., 1991. – С. 80 – 99.

107.                   Руткевич М.Н. О диалектике и эклектике в теоретической социологии. Ядов В.А. Ответ уважаемому оппоненту // Социологический журнал. 1996, № 1-2.

108.                   Саймон, Г.Л., Смитбург, Д.Х., Томпсон, В.Л. Менеджмент в организациях [Текст]/ Г.Л. Саймон, Д.Х. Смитбург, В.Л. Томпсон. – М., 1995.

109.                   Сатаров, Г.А. Анализ политической структуры законодательных органов по результатам поименных голосований [Текст] / Г. А. Сатаров// Российский монитор. – 1992. – № 2. – С. 57 – 81.

 

-193-

 

110.                   Сатаров, Г.А. Многомерное шкалирование и другие методы при комплексном анализе данных [Текст] / Г.А. Сатаров // Анализ нечисловой информации в социологических исследованиях. – М., 1985. – С. 132 – 140.

111.                   Сибирев, В.А., Головин, Н.А. Штрихи к портрету поколения 90-х годов [Текст] / В.А. Сибирев, Н.А. Головин // Социол. исслед. – 1998.  – № 3. – С. 106-117. 

112.                   Скрипкина Т.П. Психология доверия: Учеб. пособие для студ. высш. пед. учеб. заведений. ­ – М., 2000.

113.                   Словарь иностранных слов [Текст] / 10–е изд., стереотип. – М., 1983. 

114.                   Словарь синонимов русского языка [Текст] /Под ред. Л.А. Чешко. – М., 1986.

115.                   Соколов, В.М. Общественные оценки государственных служащих // Социология власти: Информационно-аналитический бюллетень. – М.: РАГС, 1998. – № 1.

116.                   Соловьев А.И. Двумерность российской политики как показатель кризиса власти // Полис, 1999. – № 4.

117.                   Социальная психология личности в вопросах и ответах: Уч. пособие  [Текст] / Под ред. проф. В.А.Лабунской. – М., 2001.

118.                   Стёпин, В.С. Научная рациональность в гуманистическом измерении [Текст]  / В.С. Степин // О человеческом в человеке. – М., 1991. – С. 138–167.

119.                   Стёпин, В.С. Теоретическое знание [Текст] / В.С. Степин. – М., 2000.

120.                   Сукиасян, М.А. Власть и управление в России [Текст] / М.А. Сукиасян. – М., 1996.

121.                   Сумерки богов [Текст] / Сост. и общ. ред. А.А.Яковлева: Перевод. – М.: Политиздат, 1990.

122.                   Таганов, Д.Н. SPSS: Статистический анализ в маркетинговых исследованиях [Текст] / Д.Н.Таганов. – СПб, 2005.

123.                   Теория государственного управления. – М., 1997.

124.                   Терехина, А.Ю. Анализ данных методами многомерного шкалирования [Текст] / А.Ю. Терехина. – М., 1986.

125.                   Терехина, А.Ю. Метрическое многомерное шкалирование [Текст] / А.Ю. Терехина. – М., 1977.

126.                   Тимошенко, В. И. Общественно-политическое лидерст­во// Социально-политические науки. – 1990. – № 11.

127.                   Толстова, Ю.Н. Анализ социологических данных: Методология, дескриптивная статистика, изучение связей между номинальными признаками [Текст] / Ю.Н. Толстова. – М., 2000.

128.                   Толстова, Ю.Н. Измерение в социологии [Текст]: курс лекций / Ю.Н. Толстова. – М., 1998.

129.                   Толстова, Ю.Н. Основы многомерного шкалирования [Текст]: учебное пособие / Ю.Н. Толстова – М., 2006.

130.                   Толстова, Ю.Н., Масленников, Е.В. Качественная и количественная стратегии. Эмпирическое исследование как измерение в широком смысле [Текст] / Ю.Н. Толстова, Е.В. Масленников // Социол. исслед. – 2000. – № 10. – С. 101-109.

 

-194-

 

131.                   Торгерсон, У.С. Многомерное шкалирование. Теория и метод  [Текст] / У.С. Торгестон // Статистическое измерение качественных характеристик / Под ред. Е.М.Четыркина. – М., 1972. – С. 95 – 118.

132.                   Трансформации в современной цивилизации: постиндустриальное и постэкономическое общество [Текст]/ Материалы «круглого стола» // Вопросы философии. – 2000. – № 4. – С. 3–27.

133.                   Турчинов, А.И. Профессионализация и кадровая политика: проблемы развития теории и практики. – М., 1998.

134.                   Узнадзе Д. Н. Основные положения теории установки. – Тбилиси, 1961.

135.                   Федеральный закон от 27 июля 2004 г. № 79-ФЗ «О государственной гражданской службе Российской Федерации» // Собрание законодательства Российской Федерации от 2 августа 2004 г. – № 31 – Ст. 3215.

136.                   Философский прагматизм Ричарда Рорти и российский контекст [Текст]/  Отв. ред. А.В.Рубцов. – М., 1997.

137.                   Франкл, В. Человек в поисках смысла [Текст] / В. Франкл. – Сборник: Пер. с англ. и нем., / Общ. ред. Л.Я.Гозмана и Д.А.Леонтьева. – М., 1990.

138.                   Фукуяма Ф. Доверие. – М., 2004.

139.                   Фукуяма Ф. Доверие. Социальные добродетели и созидание благосостояния / Новая индустриальная волна на Западе. – М., 1999.

140.                   Хекхаузен, Х. Психология мотивации достижения [Текст] / Х. Хекхаузен / Пер. с англ. – СПб., 2001.

141.                   Чайковский, Ю.В. Элементы эволюционной диатропики [Текст]  / Ю.В. Чайковский. – М, 1990.

142.                   Чурюмова С. Ф. Формирование и развитие предпринимательского стиля управления как важнейшего фактора повышения эффективности производст­ва: на примере организаций нефтепродуктообеспечения «ЛУКОЙЛ-Нижневолжскнефтепродукт». Дисс. ... канд. экон. наук. – Калининград, 2002.

143.                   Шмелев, А. Г., Похилько, В. И. Психодиагностика черт (тест-опросники и субъективное шкалирование) [Текст] / А.Г. Шмелев, В.И. Похилько // Общая психодиагностика / Под ред. А. А. Бодалева, В. В. Столина. – М., 1987. – С. 113 – 134.

144.                   Шо, Р.Б. Ключи к доверию в организации: результативность, порядочность, проявление заботы. – М., 2000.

145.                   Шумпетер, И. Теория экономического развития [Текст] / И. Шумпетер. – М.: Прогресс, 1982.

146.                   Шурыгина, И.И. Жизненные стратегии подростков [Текст] / И.И. Шурыгина // Социол. исслед. – 1999. – № 5. – С. 52-62. 

147.                   Шурыгина, И.И. Представления об успехе и наркомания// Социол. журн. – 1997. № 1/2.

148.                   Щербина, В.В. Социальные теории организаций: Словарь–справочник [Текст]/ В.В. Щербина. – М.: Инфра–М, 2000.

149.                   Щукин М. Р. Структура индивидуального стиля деятельности и условия его формирования. Дисс.... д-ра псих. наук. – Пермь, 1994.

 

-195-

 

150.                   Юревич, А.В., Цапенко, И.П. Функциональный кризис науки [Текст] / А.В. Юревич, И.П. Цапенко // Вопросы философии. – 1998. – № 1. – С. 17–29.

151.                   Ядов В.А. Два рассуждения о теоретических предпочтениях // Социол. журн. – 1995. – № 2.

152.                   Ядов, В.А. Социальная идентификация в кризисном обществе [Текст] / В.А. Ядов // Социол. журн. – 1994. – № 1. – С. 35–51.

153.                   Ядов, В.А. Стратегия и методы качественного анализа данных [Текст] / В.А. Ядов // Социология: 4М. – 1991. – № 1. – С. 14 – 31.

154.                   Ядов, В.А., Здравомыслов, А.Г. Человек и его работа в СССР и после [Текст] / В.А. Ядов, А.Г. Здравомыслов. – М., 2003.

155.                   Янчук, В.А. Психология в поисках парадигм, способа теоретизирования и метода исследования [Текст] / В.А. Янчук // Вышэйшая школа. – 1999. – №1. – С. 3 –10.

156.                   Ясперс, К. Истоки истории и ее цель [Текст] / К. Ясперс // Смысл и назначение истории. – М.., 1991. – С. 32 – 33.

157.                   Aldrich, H. E. Incommensurable paradigms? Vital signs from three perspectives // Rethinking Organization: New Directionsin Organization Theory and Analysis / M. Reed, M. Hughes (Eds.). –London/ Newbury Park, CA: Sage, 1992. – Pp. 17-45.

158.                   Aldrich, H.E. Organizations Evolving.– London/Thousand Oaks, CA: Sage, 1999.

159.                   Allen, D. B., Miller, E. D., Nath, R. North America // Comparative management / Raghu Nath (Ed.). – Cambridge, MA: Ballinger, 1988. – pp. 23-54.

160.                   Antaki C. Analyzing everyday explanation: A casebook of methods. – London, 1988.

161.                   Baldwin, J.M. Autobiographical Statements// History of Autobiography in Psychology. – Worcester, 1930. – P. 28.

162.                   Barnard, C. The Functions of the Executive. –  Cambridge, MA: Harvard Univ. Press, 1938.

163.                   Barnes, B. On the conventional character of knowledge and cognition // Science observed: Perspectives on the social study of science / K. D. Knorr–Cetina & M. Mulkay (Eds.). – Beverly Hills, 1983. – Pp. 19 – 51.

164.                   Baum, J.A.C. 1996. Organizational ecology. // Handbook of Organization Studies / S.P. Clegg, C. Hardy, W. Nord (Eds.). – London/ Thousand Oaks, CA: Sage, 1996. – Pp. 77–114.

165.                   Bavelas J.B. Quantitive versus qualitative? // Social approaches to communication / W. Leeds–Hurwitz (Ed.). – N.Y., 1995. – Pp. 49–62.

166.                   Bell, J. Evaluating sociological information: Sharpening your critical thinking. – N.Y., 1999.

167.                   Bergman, M. Max. To Whom Will you Liken Me and Make Me Equal? Reliability and Validity in Interpretative Research Methods / Part I: Conception of Research Question and Data Collection // Social Science Methodology in the New Millennium / Jörg Blasius, Joop Hox, Edith de Leeuw, Peter Schmidt (Eds.). –Cologne, 2000.

 

-196-

 

168.                   Berkowitz, L., Donnerstein, E. External validity is more than skin deep: Some answers to criticisms of laboratory experiments // American Psychologist. – 1982. – № 37. – Pp. 245–257.

169.                   Boyacigiller, N., Adler, N. The parochial dinosaur: Organizational science in a global context // The Academy of Management Review. – 1991. – № 16. – Pp. 262-290.

170.                   Bradley, J. Methodological issues and practices in qualitative research // Library Quarterly. – 1993. – Vol. 63. – Pp. 431–449.

171.                   Breitmayer, B.J. Triangulation in Qualitative Research: Evaluation of Completeness and Confirmation Purposes // IMAGE: Journal of Nursing Scholarship. – 1993. – Vol. 25. – № 3. – Pp. 235–257.

172.                   Bryman, AA. Quantity and quality in social research. – London, 1988.

173.                   Burke, M.J., Pearlman, K . Recruiting, Selecting, and Matching People with Jobs// Productivity in Organization: New Perspectives from Organizational Industrial and Psychology / Campbell J. P., et al. (Eds.)  – Josscy-Bass: San Francisco, 1988.

174.                   Burt, R.S. Corporate Profits and Cooptation. – New York: Academic Campbell J.L, Hollingsworth J.R, Lindberg, 1983.

175.                   Calas, M., Smircich, L. Voicing seduction to silence leadership // Organization Studies. – 1991. – № 12. – Pp. 567-602.

176.                   Campbell, D.T., Fiske, D.W. Convergent and discriminant validation by the multi–trait–multi–method matrix // Sociological  Bulletin. – 1959. – Vol. 56. – Pp. 81–105.

177.                   Caracelli, V.J., Green J.C. Crafting mixed–method evaluation design // Advances in mixed–method evaluation: The challenges and benefits of integrating divers paradigms / J.S. Greene and V.J. Caracelli (Eds.) – San Francisco, CA., 1997. – Pp. 19–32.

178.                   Chandler, A.D. Jr. The Visible Hand: The Managerial Revolution in American Business. – Cambridge, MA: Belknap of Harvard Univ. Press, 1977.

179.                   Chia, R. From modern to postmodern organizational analysis // Organizational Studies. – 1996. – № 16(4). – Pp. 579-604.

180.                   Clark–Carter, D. Doing Quantitative research: From design to report. – Hove, East Sussex, 1998. – P. 3.

181.                   Clegg, S. Modern organizations: Organization studies in the postmodern world. – Newbury Park, CA: Sage, 1990.

182.                   Cloninger S.C. Theories of personality: Understanding persons. – London, 1999. – P. 169.

183.                   Coleman J. Grundlagen der Sozial theorie. – München: Oldenbourg. 1991.

184.                   Constructing World Culture: International Nongovernmental Organizations since 1875 / Boli, J., Thomas, G.M., (Eds.). – Stanford: Stanford Univ. Press, 1999.

 

-197-

 

185.                   Coolican, H. Research methods and statistics in sociology: 7th ed. – London, 1998.

186.                   Cooper, R. Modernism, postmodernism, and organizational analysis: The contribution of Jacques Derrida // Organization Studies. – 1989. – № 10(4). – Pp. 479-502.

187.                   Cooper, R., Burrell, G. Modernism, postmodernism and organizational analysis / An introduction, Part 1. // Organization Studies. –  1988.–  № 9 – Pp.91-112.

188.                   Cooperrider, D., Srivastva, S. Appreciative inquiry in organizational life // Research in Organizational Change and Development. – 1987. – № 1. – Pp. 129-169.

189.                   Corbin J., Strauss A. Grounded theory research: Procedures, canons, and evaluative criteria. // Qualitative sociology, 1990, No. 13, pp. 3–21.

190.                   Covaleski, M.,  Dirsmith, M. Dialectic tension, double reflexivity and the everyday accounting researcher // Accounting, Organizations & Society. – 1990. – №  15, Pp. 543-573.

191.                   Dalton, M. Men Who Manage. New York: Wiley. – 1959.

192.                   De Mey, M. The cognitive paradigm: cognitive science, a newly explored approach to the study of cognition applied in an analysis of science and scientific knowledge. – Boston, 1982.

193.                   Deconstructing social psychology / Parker, I., Shotter, J. (Eds.). – New York: Routledge, 1990.

194.                   Derrida, J. Of grammatology. – Baltimore, M. D: John Hopkins University Press. 1977.

195.                   Dervin, B. From the mind's eye of the user: The sense–making qualitative–quantitative methodology // Qualitative Research in Information Management / J.D. Glazier, R.R. Powell (Ed.) – Englewood, CO, 1992. – Pp. 61–84.

196.                   Dervin, B. Users as research inventions: How research categories perpetuate inequities // Journal of Communication. – Vol. 39. – Pp. 216–232.

197.                   Doing qualitative analysis in sociology / Hayes, N. (Ed.). 2-nd ed. – Hove, East Sussex, 1998.

198.                   Dooley, D. Social research methods. – London , 1995.

199.                   Duffy, M.E. Methodological Triangulation: A Vehicle for Merging Quantitative and Qualitative Research Methods // IMAGE: Journal of Nursing Scholarship. – 1987. – Vol.19. –  № 3. – Pp. 130–133.

200.                   Edelman, L.B., Suchman, M.C. 1997. The legal environment of organizations // Annu. Rev. Sociol., 1997. –  № 23. – Pp. 479–515.

201.                   Ericsson, K. A., Simon, H. A Protocol analysis: Verbal reports as data. – Cambridge, Mass., 1993.

202.                   Fayol, H. General and Industrial Management. – London: Pitman. – 1919/1949.

203.                   Feldman, R. Social psychology. – London, 1998.

204.                   Feyerabend, P. Against method. – New York: Humanities Press., 1976.

 

-198-

 

205.                   Flick, U. Triangulation revisited: strategy of validation or alternative? // Journal for the theory of Social Behavior. – 1998. – Vol. 22. – № 2. –  Pp. 157–197.

206.                   Friedman, H., Schustack, M. Personality: Classic theories and modern research. – N.Y., 1999.

207.                   Fukuyama, F. The end of history and the last man. – New York: Free Press, 1992.

208.                   Galaskiewicz, J., Bielefeld, W. Nonprofit Organizations in an Age of Uncertainty: A Study of Organizational Change. – New York: Aldine de Gruyter, 1998.

209.                   Galbraith J.R. 1973. Designing Complex Organizations. Reading, MA: Addison-Wesley, 1973.

210.                   Gebser, J. The ever-present origin. – Athens, O. H: Ohio University Press, 1985.

211.                   Gergen, K. J. Organization theory in the postmodern era // Rethinking organization / M. Reed, M. Hughes. (Eds.). – London: Sage, 1992. – Pp. 207-226.

212.                   Gergen, K. J. The saturated self. – New York: Basic Books, 1991.

213.                   Gergen, K. J. Toward transformation in social knowledge / 2nd ed. – London: Sage, 1994.

214.                   Giorgi, A. Beyond the qualitative paradigm: A framework for introducing diversity within qualitative sociology // Journal of Community and Applied Social Studies. – № 4 – Pp. 225–238.

215.                   Glaser, B. G., Strauss, A. L. The discovery of grounded theory: Strategies for qualitative research. – N.Y., 1967. – P. 254.

216.                   Gouldner, A.W. Organizational analysis // Sociology Today / R.K Merton (Ed.) – L., 1959.

217.                   Granovetter, M. 1985. Economic action and social structure: the problem of embeddedness // Am. J. Sociol., 1985. – №  91. – P. 481–510.

218.                   Hage, J. An axiomatic theory of organizations // Administrative Science Quarterly. – 1963. – № 10. – Pp. 289-320.

219.                   Hannan, M.T., Freeman, J. Organizational Ecology. – Cambridge, MA: Harvard Univ.Press., 1989.

220.                   Harre, R. The positivist–empiricist approach and its alternative. // Human inquiry: A sourcebook of new paradigm research  / Reason, R., Rowan, J. (Eds.). – Chichester, 1981. – P. 25.

221.                   Haveman, H.A. The future of organizational sociology: forging ties among paradigms // Contemp. Sociol. – 2000. – №  29. – Pp. 476 – 486.

222.                   Henwood, D. Sociology  as a human science.–  N.Y., 1970.

223.                   Hinds, P., Young, K. A Triangulation  of Methods and Paradigms to Study Nurse–Given Wellness Care // Nursing Research. – 1987. – Vol. 36. – № 3. – Pp. 184–202.

224.                   James, W. Principles of Psychology. – NY., 1967. – P. 294.

 

-199-

 

225.                   Jones, I. Mixing Qualitative and Quantitative Methods in Sports Fan Research // The Qualitative Report. – 1997. – Vol.3. – № 4.

226.                   Joseph, T. Hermeneutic processes in organizations. Unpublished doctoral dissertation. – Case Western Reserve University, Cleveland, OH, 1994.

227.                   Kanter, R.M., Stein, B.A, Jick, T.D. The Challenge of Organizational Change: How Companies Experience It and Leaders Guide It. – New York: Free Press, 1992.

228.                   Kilduf, M. Deconstructing organizations // Academy of Management Review. – 1993. – № 18. – Pp. 13-31.

229.                   Knorr-Cetina, K. D. The manufacture of knowledge. – Oxford, UK: Pergamon, 1981.

230.                   Kvale, S. InterViews: An introduction to qualitative research interviewing. – Thousand Oaks, CA., 1996.

231.                   Lakatos, I. The methodology of scientific research programs. – N.Y., 1978.

232.                   Lamiell, J.T. ‘Nomothetic’ and ‘idiographic’: Contrasting Windelband’s understanding with contemporary usage // Theory & Psychology Journal. – 1998. – Vol. 8. – № 1. – Pp. 23–38.

233.                   Latour, B., Woolgar, S. Laboratory life, the social construction of scientific facts. – Beverly Hills, CA: Sage, 1979.

234.                   Laumann, E.O., Knoke D. 1987. The Organizational State: Social Choice in National Policy. – – Cambridge: Harvard Univ. Press., 1987.

235.                   Lawrence, P.R, Lorsch J.W. Organizationand Environment: Managing Differentiation and Integration. – Boston: Grad. Sch. Bus. Admin., Harvard Univ., 1967.

236.                   Likert, R. The Human organization. – NY., McGraw-Hill, 1967.

237.                   Locke, E. A. Toward a theory of task motivation and incentives // Organizational Behavior and Human Performance,1968. –  № 3. – Pp. 157-189.

238.                   Lyotard, J. The postmodern condition. – Minneapolis: University of Minnesota Press, 1984.

239.                   Marcus, G. E., Fisher, M. Anthropology as cultural critique: An experimental moment in the human sciences. – Chicago: University of Chicago Press, 1986.

240.                   Martin, J. Deconstructing organizational taboos: The suppression of gender conflict in organizations // Organizational Science. – 1990. – № 1. – Pp. 339-359.

241.                   McAdams, D.P. Alternative futures for the study of human individuality // Journal of Research in Personality. – 1996. – Vol. 30. – Pp. 374–388.

242.                   McGregor, D. The Human side of Enterprise. – NY., McGraw-Hill, 1960.

243.                   Meyer, J.W, Rowan, B. Institutionalized organizations: formal structure as myth and ceremony // Am. J. Socio – 1977. №. 83. – Pp. 340-363.

244.                   Meyer, J.W., Scott W.R. Organizational Environments: Ritual and Rationality. – Beverly Hills, CA/London: Sage, 1983.

 

-200-

 

245.                   Miell, D., Croghan, R. Examining the wider context of social relationships // Social interaction and personal relationships / Miell D., Dallos R. (Eds.). – London, 1996. – Pp. 214–266.

246.                   Mitchell, E. Multiple Triangulation: A methodology for nursing science // Advances in Nursing Science. – 1986. – Vol. 8. – Pp. 18–26.

247.                   Mizruchi, M.S. The Structure of Corporate Political Action. – Cambridge: Harvard Univ. Press., 1992.

248.                   Morgan, G., Smircich L. The case for qualitative research // Academy of management review. – 1980. – Vol. 5. – Pp. 491-500.

249.                   Morse, J. Approaches to Qualitative–Quantitative Methodological Triangulation // Nursing Research. – 1991. – Vol. 40. – № 1. – Pp. 120–128.

250.                   Nau D.S. Can bimodal research be a viable post–positivist tool? // The qualitative Report. – 1995. – Vol. 2. – № 3 [On–line serial], 1997, Vol. 3, no 3, Available: http://www.nova.edu/sss/QR/QR2–3/heath.html

251.                   Nickles, A. Integrating the science studies disciplines // The cognitive turn: Sociological and psychological perspectives on science / S. Fuller, M. De Mey, T. Shinn, S. Woolgar, (Eds.)– Boston, 1989. – Pp. 225–256.

252.                   Nkomo, S. The emperor has no clothes: Rewriting race in organizations // The Academy of Management Review. – 1992. – № 17. – Pp. 487-513)

253.                   Norris, C. The deconstructive turn. – London: Methuen, 1983.

254.                   Oliver, C. Strategic responses to institutional  processes // Acad. Manag. Rev. – 1991. № 16. – Pp.145–179..

255.                   Pandit, N.R. The creation of theory: A recent application of the grounded theory method // The qualitative report. – 1996. – Vol. 2. – № 4. – Pp. 3-4. [On–line serial]. – 1996, Vol. 3. – № 4 / Available: http://www.nova.edu/sss/QR/QR2–4/heath.html

256.                   Parsons, T. Suggestions for a sociological approach to the theory of organizations // Administrative Science Quarterly. – 1956. –  № 1. – Pp. 63-85.

257.                   Pfeffer, J. A resource dependence perspective on intercorporate relations // Intercorporate Relations: The Structural Analysis of Business / M.S. Mizruchi, M Schwartz, (Eds). – NewYork: Cambridge Univ. Press, 1987. – Pp. 25–55.

258.                   Pfeffer, J., Salancik, G. The External Control of Organizations. – New York: Harper & Row/Stanford: Stanford Univ. Press., 1978/2003.

259.                   Pidgeon, N., Henwood, K. Using grounded theory in sociological  research. / Doing qualitative analysis in psychology / N. Hayes (Ed.). – Hove, East Sussex, 1998.

260.                   Postmodern management and organization theory /  Boje, D., Gephart, R., Thatchenkery, T. (Eds.). – Thousand Oaks, CA: Sage, 1996.

261.                   Rabinowitz, V. C., Weseen, S. Power, politics, and the qualitative/quantitative debates in psychology // From subjects to subjectivities: A handbook of interpretive and participatory methods. Qualitative studies in psychology / L. Tolman, B.-M. Miller (Eds.). – N.Y., 2001. – Pp. 12-28.

262.                   Reck, A.J. An Historical Sketch of Pluralism // The Monist. – 1990. – № 73. Pp. 367–387.

 

-201-

 

263.                   Ricouer, P. Hermeneutics and the human sciences. – Cambridge, 1981.

264.                   Robson, C. Real world research: A resource for social scientists and practitioner–researchers / 8-th ed. – Oxford, 1998.

265.                   Roethlisberger, F.J., Dickson, W.J. Management and the Worker. – Cambridge: Harvard Univ. Press. – 1939.

 

266.                   Rorty, R. Philosophy and the mirror of nature. – Princeton, NJ: Princeton University Press, 1979.

267.                   Roy, D. Quota restriction and goldbricking in a machine shop // American Jorn.  Sociology, 1952. – №  57. – P. 427–442.

268.                   Rushing, W. The effects of industry size and division of labor on administration // Administrative Science Quarterly. – 1967.  –№ 12. – Pp. 273-295.

269.                   Schrag, C. Elements of Theoretical Analysis in Sociology // Sociological Theory: Inquiries and Paradigms / Liewellyn Gross (Ed.). – N.Y., 1967. –  P. 42.

270.                   Scott, W.R. Institutions and Organizations. – London/Thousand Oaks, CA: Sage.2nd ed., 2001.

271.                   Scott, W.R. Organizations: Rational, Natural and Open Systems / 5th. ed. – Upper Saddle River, NJ: Prentice-Hall., 2003.

272.                   Scott, W.R., Meyer, J.W. 1994. Institutional Environments and Organizations: Structural Complexity and Individualism. – London/Thousand Oaks, CA: Sage, 1994.

273.                   Searle, J. The Construction of Social Reality. – N.Y., 1995.

274.                   Selznick, P. Foundations of the theory of organizations //  American Sociol. Rev. – 1948.– № 13. – P. 25–35.

275.                   Shweder, R. A. Quanta and qualia: What is the «object» of ethnographic research? // Ethnography and human development: Context and meaning in social inquiry / R. Jessor, A. Colby, R. A. Shweder (Eds.). – Chicago, 1996. – P. 175-182.

276.                   Simonds, R. H. Toward a science of business administration // The Journal of the Academy of the Management. – 1959. – № 2. – Pp.135-138.

277.                   Smith, V. Crossing the Great Divide: Worker Risks and Opportunities in the New Economy. – Ithaca: Cornell Univ. Press/ILR Press, 2002.

278.                   Social Movements and Organizational Theory /  Davis, G.F., McAdam, D., Scott, W.R., Zald, M.N. (Eds.). – New York: Cambridge Univ., 2004.

279.                   Stevens, R. Trimodal theory as a model for interrelating perspectives in psychology // Theory and social psychology / Sapsford R., Still A., Wetherell M., Miell D., Stevens R. (Eds.). – London, 1998.

280.                   Sutton, R. The Right Method? // Inquiry: Critical Thinking Across the Disciplines. – 1992. – Vol. 11. – № 1. –  Pp. 12–15.

281.                   Taylor, F.J. The Principles of Scientific Management. – New York: Harper. – 1911.

282.                   Thatchenkery, T. Organizations as texts: Hermeneutics as a model for understanding organizational change // Research in Organizational Change and Development. – 1992. – № 6. – Pp. 197-233.

 

-202-

 

283.                   The new lexicon Webster’s dictionary of the English language. – N.Y., 1990. – P. 153.

284.                   The Nonprofit Sector: A Research Handbook / W.W. Powell (Ed.). – New Haven, CT: Yale Univ. Press., 1987.

285.                   Thompson, C. J. Modern truth and postmodern incredulity // International Journal of Research in Marketing, – 1993. № 10. – Pp. 332-338.

286.                   Thompson, J.D. Organization sin Action. – New York: McGraw-Hill/New Brunswick, NJ: Transaction, 1967/2003.

287.                   Torbert, W. R. The power of balance: Transforming self, society, and scientific inquiry. – Newbury Park, CA: Sage, 1991.

288.                   Tripp–Reimer, T. Combining qualitative and quantitative methodologies // Qualitative research methods in nursing / M.M. Leininger (Ed.). – Orlando, FL, 1985. – Pp. 179–194.

289.                   Tsourvakas G. Multi–visual qualitative method: Observing social groups in mass media // The Qualitative Report [On–line serial]. – 1997. – Vol. 3. – № 3, Available: http://www.nova.edu/sss/QR/QR3–3/heath.html.

290.                   Vroom, V. H. Work and motivation. – New York: Wiley, 1964. House, R. A path goal theory of leadership effectiveness // Administrative Science Quarterly. –  1971. – № 16. – Pp.  321-338.

291.                   Warriner, C. K., Hall, R., McKelvey, B. The comparative description of organizations // Organization Studies. – 1981. № 2. – Pp. 173-175.

292.                   Westbrook, L. Qualitative research methods: a review of major stages, data analysis techniques, and quality controls // Library and Information Science Research. – 1994. – Vol.16. – Pp. 241–254.

293.                   Wetherell, M., Taylor, S., Yates, S. J. Discourse as data: A guide for analysis. –Thousand Oaks, CA., 2001.

294.                   Wildemuth, B.M. Post–positivist research: two examples of methodological pluralism // Library quarterly. – 1993. – Vol. 63. – Pp. 450–468.

295.                   Williamson, O.E. 1985. The Economic Institutions of Capitalism. – New York/London: Free Press, 1985.

296.                   Wittgenstein, L. Philosophical investigations. – New York: Macmillan, 1963.

297.                   Wolf, W. Organizational constructs: An approach to understanding organizations // The Journal of the Academy of Management. – 1958. – №  1. –  Pp. 7-15.

298.                   Woodward J. Management and Technology. London: HMSO, 1958.

299.                   Zukin, S. Landscapes of Power: From Detroit to DisneyWorld. – Berkeley/Los Angeles: Univ. Calif. Press, 1991.

 

-203-

 

Приложения

 

-204-

 

Приложение 1

Процедура и инструментарий структурированного индивидуального интервью (глубинного экспертного интервью)

 

Экспертные интервью проводились 19 апреля – 7 мая 2004 года. Всего было проведено 19 экспертных интервью.

Индивидуальное интервью проводилось по специальной методике в форме беседы с экспертами, способными компетентно оценить региональные социально-политические процессы. В качестве экспертов выступали работники местных администраций (на уровне глав администраций, заместителей глав администраций г. Волгограда и районов Волгоградской области), руководители промышленных и сельскохозяйственных предприятий, руководители средств массовой информации (главные редактора ряда районных газет), работники ВУЗов г. Волгограда и районов Волгоградской области. Методика проведения интервью предполагала два вида работы. Сначала экспертам по специальной методике (см. «Бланк экспертного интервью») предлагалось оценить степень значимости или влияния на социально-политическую обстановку области ряда субъектов (ключевых административно-политических руководителей и общественно-политических деятелей), значимых социально-политических институтов и социально-экономических процессов, связанных (по крайней мере, в общественном сознании) с политической сферой. Этот этап работы являлся предварительным, «разогревающим». Основная информация была получена в ходе использования методического приема, стимулирующего экспертов на высказывание оценок и характеристик упомянутым субъектам, институтам и процессам. Суть методического приема сводилась к сопоставлению ряда понятий с последующей формулировкой их сходства и различий. Теоретическим обоснованием такого методического приема служит подход, разработанный в рамках исследования «психосемантики сознания» (Петренко, Похилько и др.) и техники «репертуарных решеток» (Келли).

 

-205-

 

 

БЛАНК ЭКСПЕРТНОГО ИНТЕРВЬЮ

(фрагмент)

Участниками социальных, экономических, политических процессов в Волгоградской области являются различные люди, руководители, политики, формально, по статусу, занимающие те или иные должности. при этом кто-то из них может влиять на ситуацию, кто-то, несмотря на свой статус, может не влиять.

Кто-то из руководителей, политиков, по вашему мнению, вообще может не является участником региональных социальных, экономических, политических процессов и должен быть исключен из списка. Кто-то может быть включен дополнительно.

 

1. Сейчас я передам Вам карточку с фамилиями федеральных и региональных руководителей и политиков. Внимательно прочитайте весь список и выберите тех руководителей, политиков, кто, на ваш взгляд, реально влияет на социальные, экономические, политические процессы в регионе. Если данный список необходимо дополнить, запишите новые фамилии в свободных ячейках списка.

Передаете эксперту карточку № 1

 

2. Теперь выберите из оставшейся части списка тех руководителей, политиков, кто, на Ваш взгляд, не влияет на социальные, экономические, политические процессы в регионе.

ВНИМАНИЕ! Напомните эксперту!

Если кто-то из перечисленных руководителей, политиков, на Ваш взгляд, не является участником социальных, экономических, политических процессов в регионе, их фамилии отмечать не надо!

 

3. Теперь оцените, пожалуйста, степень влияния на социальные, экономические, политические процессы тех руководителей и политиков, кто, на Ваш взгляд, реально влияет на ситуацию в области. Оценка производится по семибальной шкале, где 1 – данный руководитель, политик оказывает минимальное влияние, 7 – данный руководитель, политик оказывает максимальное влияние.

Закодируйте ответы эксперта в соответствующем столбце Таблицы 1.

 

-206-

 

4. Теперь оцените, пожалуйста, положительное или отрицательное влияние оказывают эти руководители и политики на социальные, экономические, политические процессы в Волгоградской области

Закодируйте ответы эксперта в соответствующем столбце Таблицы 1.

Таблица 1

 

 

Степень и направленность влияния на ситуацию в области субъектов регионального социально-политического процесса

 

Степень влияния, в баллах от 1 (минимальное влияние) до 7 (максимальное влияние)

Положительное (+)

или отрицательное

(–)

 влияние

Агапцов С.А.

 

 

Апарина А.В.

 

 

Галушкин В.И.

 

 

Горюнов В.Д.

 

 

Гребенников Р.

 

 

Грызлов Б.Н.

 

 

Зюганов  А.

 

 

Ищенко Е.П.

 

 

Кобозев В.В.

 

 

Максюта Н.К.

 

 

Николаев Н.М.

 

 

Плотников В.Н.

 

 

Попов А.А.

 

 

Путин В.В.

 

 

Савченко О.В.

 

 

Сизов Ю.И.

 

 

Федоряк Н.А.

 

 

Фрадков М.Е.

 

 

Чипура П.Л.

 

 

Яковлев В.А.

 

 

 

-207-

 

6. Теперь из общего списка руководителей и политиков выберите, пожалуйста, трех таким образом, чтобы двое из них были в чем-то схожи и в тоже время отличались от третьего. Объясните свой выбор.

Передаете эксперту карточку № 2

 

Таким же образом выберем еще трех руководителей, политиков, не обязательно не входящих в первый список (т.е. отдельные фамилии могут повторяться). Объясните свой выбор.

И еще раз выберем трех руководителей, политиков. Объясните свой выбор.

 

Кроме конкретных людей, участниками социальных, экономических, политических процессов в волгоградской области являются определенные социальные институты, структуры. При этом какие-то из них могут влиять на ситуацию, какие-то могут не влиять.

Какие-то из структур, несмотря на свой статус, на ваш взгляд, не являются участниками региональных социальных, экономических, политических процессов и должны быть исключены из списка, какие-то, наоборот, могут быть включены дополнительно.

 

7. Сейчас я передам Вам карточку с названиями этих институтов. Внимательно прочитайте весь список и выберите те из них, которые, на ваш взгляд, реально влияют на социальные, экономические, политические процессы в регионе. Если данный список необходимо дополнить, запишите новые институты, структуры в свободных ячейках списка.

Передаете эксперту карточку № 3

 

8. Теперь выберите из оставшейся части списка те структуры, которые, на Ваш взгляд, не влияют на социальные, экономические, политические процессы в регионе.

ВНИМАНИЕ! Напомните эксперту!

Если какие-то из перечисленных структур, на Ваш взгляд, не являются участниками социальных, экономических, политических процессов в регионе, их отмечать не надо!

 

9. Теперь оцените, пожалуйста, степень влияния на социальные, экономические, политические процессы тех структур и институтов, которые, на Ваш взгляд, реально влияют на ситуацию в области. Оценка производится по семибальной шкале, где 1 – данный ин-

 

-208-

 

ститут, структура оказывает минимальное влияние, 7 – данный институт, структура оказывает максимальное влияние.

Закодируйте ответы эксперта в соответствующем столбце Таблицы 3.

 

10. Теперь оцените, пожалуйста, положительное или отрицательное влияние оказывают эти институты и структуры на социальные, экономические, политические процессы в Волгоградской области

Закодируйте ответы эксперта в соответствующем столбце Таблицы 3.

Таблица 3

Степень и направленность влияния на ситуацию в области институтов регионального социально-политического процесса

 

 

Институты регионального
социально-политического
процесса

Степень влияния, в баллах от 1 (минимальное влияние) до 7 (максимальное влияние)

Положительное (+)

или отрицательное

(–)

 влияние

Администрация Волгограда

 

 

Администрация области

 

 

Государственная Дума РФ

 

 

Партия «Единая Россия»

 

 

Казачество

 

 

Партия КПРФ

 

 

Криминальные структуры

 

 

Крупные промышленные предприятия

 

 

Крупный иногородний капитал

 

 

ЛУКОЙЛ

 

 

Областная Дума

 

 

Общественные организации

 

 

Правительство РФ

 

 

Предприниматели

 

 

Профсоюзы

 

 

Районные администрации

 

 

Партия «Родина»

 

 

 

-209-

 

Институты регионального
социально-политического
процесса

Степень влияния, в баллах от 1 (минимальное влияние) до 7 (максимальное влияние)

Положительное (+)

или отрицательное

(–)

 влияние

Сельскохозяйственные предприятия

 

 

Силовые структуры (МВД, ФСБ, Прокуратура)

 

 

СМИ

 

 

 

12. Теперь из общего списка институтов, структур выберите, пожалуйста, три таким образом, чтобы два из них были в чем-то схожи и в тоже время отличались от третьего. Объясните свой выбор.

Передаете эксперту карточку № 4

Таким же образом выберем еще три института, структуры, не обязательно не входящих в первый список (т.е. отдельные институты могут повторяться). Объясните свой выбор.

И еще раз выберем три института, структуры. Объясните свой выбор.

 

Кроме участия в социальных, экономических, политических процессах в волгоградской области конкретных руководителей или институтов, эти процессы находят отражение в определенных значимых социальных событиях, явлениях. При этом какие-то из событий, явлений могут существенно влиять на ситуацию, какие-то могут не влиять.

Какие-то из событий, на Ваш взгляд, не значимы для региональных социальных, экономических, политических процессов и должны быть исключены из списка, какие-то, наоборот, могут быть включены дополнительно.

 

13. Сейчас я передам Вам карточку с перечнем социальных событий, явлений. Внимательно прочитайте весь список и выберите те события, которые, на ваш взгляд, значимо влияют на социальные, экономические, политические процессы в регионе. Если данный список необходимо дополнить, запишите новые события, явления в свободных ячейках списка.

Передаете эксперту карточку № 5

 

-210-

 

14. Теперь выберите из оставшейся части списка те события, явления, которые, на Ваш взгляд, не влияют на социальные, экономические, политические процессы в регионе.

ВНИМАНИЕ! Напомните эксперту!

Если какие-то из перечисленных событий, явлений на Ваш взгляд, не являются значимыми для социальных, экономических, политических процессов в регионе, их отмечать не надо!

 

15. Теперь оцените, пожалуйста, степень влияния на социальные, экономические, политические процессы тех событий, явлений, которые, на Ваш взгляд, реально влияют на ситуацию в области. Оценка производится по семибальной шкале, где 1 – данное событие, явление оказывает минимальное влияние, 7 – данное событие, явление оказывает максимальное влияние.

Закодируйте ответы эксперта в соответствующем столбце Таблицы 5.

 

16. Теперь оцените, пожалуйста, положительное или отрицательное влияние оказывают эти события, явления на социальные, экономические, политические процессы в Волгоградской области

Закодируйте ответы эксперта в соответствующем столбце Таблицы 5.

Таблица 5

 

 

Степень и направленность влияния на ситуацию в области значимых событий, явлений

 

Степень влияния, в баллах от 1 (минимальное влияние) до 7 (максимальное влияние)

Положительное (+)

или отрицательное

(–)

 влияние

Безработица

 

 

Выборы

 

 

Коммунальные тарифы и цены на ЖКХ

 

 

Коррупция в органах власти

 

 

Купля-продажа земли

 

 

Наркомания

 

 

Обеспечение граждан жильем

 

 

 

-211-

 

 

Преступность

 

 

Продажа предприятий московским бизнес-кругам

 

 

Конфликт между Администрациями Волгограда и области

 

 

Развитие малого и среднего бизнеса

 

 

Состояние промышленных предприятий

 

 

Состояние медицинского обслуживания

 

 

Состояние сельского хозяйства

 

 

Состояние образования

 

 

Социальная поддержка ветеранов, пенсионеров

 

 

Уровень доходов населения

 

 

Уровень зарплат, пенсий

 

 

Цены на товары и услуги

 

 

Экологическая обстановка

 

 

 

 

-212-

 

Приложение 2

Процедура структурированного группового интервью (фокус-группы)

Структурированные групповые интервью проводились 19 апреля – 7 мая 2004 года. В фокус-группах приняло участие 84 респондента, представляющих различные социальные категории населения.

Основной целью проведения фокус-групп была верификация предварительно отобранных и переформулированных высказываний экспертов. Кроме того, продолжалась работа по сбору вариантов оценок и суждений респондентов, характеризующих особенности их социально-политического сознания. Каждый участник фокус–групп заполнял составленную по результатам экспертных интервью матрицу по шкале от +3 до –3. Оценка «+3» выражала полное соответствие высказывания (конструкта) тому или иному персонажу, институту или процессу. Оценка «–3»  выражала полное несоответствие высказывания (конструкта) тому или иному персонажу, институту или процессу. Середина шкалы (оценка «0») обозначала, что респондент в равной степени приписывает или не приписывает содержание конструктов оцениваемым объектам. Оценки «+2», «+1», «–2», «–1» выражают степень интенсивности суждений человека.

Индивидуальные матрицы данных оценок участников фокус-групп суммировались в одну общегрупповую матрицу, которая подвергалась корреляционному, факторному анализу и процедуре многомерного шкалирования. Последний метод позволяет расположить анализируемые субъекты, институты и процессы в двумерном геометрическом пространстве по принципу их схожести – отличия, создавая зрительный образ «социально-политического пространства». В качестве переменных для анализа использовались величины суммарных оценок каждым из участников фокус-групп того или иного политического деятеля, института или социального процесса, а также суммарные оценки степени проявленности того или иного высказывания (конструкта). Величины получаемых факторных нагрузок (как по субъектам, так и по конструктам) также выступали в качестве переменных при проведении процедуры многомерного шкалирования.

 

 

-213-

 

Приложение 3

Процедура и инструментарий формализованного интервью (пилотажный опрос)

В рамках выполнения второго этап работ выполнялся пилотажный опрос методом формализованного интервью по месту жительства респондентов.

В ходе пилотажного исследования использовалась так называемая импликативная процедура построения матрицы данных. Респондентам предъявлялся опросник в виде матрицы, содержащей 30 социально-политических субъектов, в той или иной степени включенных в социальные, экономические, политические региональные процессы, и, соответственно, влияющие на отношение опрашиваемых к оценке ситуации в Волгоградской области. Это были политические и общественные деятели, руководители региональных органов власти (Максюта, Апарина, Галушкин и т.д.), различные политико-административные институты (Администрация района или города, Администрация Волгоградской области, Государственная Дума и т.д.), а также социальные институты и хозяйствующие субъекты (сельскохозяйственные предприятия, промышленные предприятия, система здравоохранения и т.д.).

18 шкал-дескрипторов (конструктов), сформулированных в ходе проводившихся на 1 этапе исследования экспертных интервью и неструктурированных групповых интервью (фокус-групп), описывали возможные последствия в жизни Волгоградской области и волгоградцев действий (или деятельности) этих политиков, институтов и субъектов. Например: «Повышение материального благосостояния простых людей», «Усиление расслоения общества», «Ведет к коррупции» и т.д.).

Респондентов просили в баллах оценить вероятность наступления каждого из 18 последствий (конструктов) как результата действий (деятельности) каждого из 30 социально-политических субъектов. Например, «Насколько действия Главы Администрации Волгоградской области Н.К.Максюты ведут к повышению материального благосостояния простых людей?»

При оценке использовалась семибальная шкала (от 3 до – 3), где 3 балла проставлялось в том случае, если одно прямо влечет другое в максимальной степени, – 3, если одно вызывает прямо

 

-214-

 

противоположное последствие другого. Если, по мнению респондента, какая-либо связь между деятельностью конкретного субъекта и возможных последствий отсутствует – использовалась оценка 0. Для промежуточных оценок (отчасти, в некоторой степени и т.д.) использовались оценки 2, 1, – 1, – 2 балла.

Всего в ходе пилотажного опроса было проведено 100 формализованных интервью, в том числе 40 интервью в г. Волгограде, 10 интервью в г. Волжском, 10 интервью в г. Камышин, 10 интервью в г. Фролово, 20 интервью в Октябрьском р-не, 10 интервью в Новониколаевском р-не. Так как пилотажное исследование носило разведывательный характер и проводилось с целью корректировки инструментария репрезентативного социологического опроса, то на данном этапе репрезентативность не обеспечивалась.

 

 

БЛАНК ИНТЕРВЬЮ ПИЛОТАЖНОГО ОПРОСА

(фрагмент)

 

УВАЖАЕМЫЙ ВОЛГОГРАДЕЦ!

 

                        ПРОСИМ ВАС ПРИНЯТЬ УЧАСТИЕ В СОЦИАЛЬНО-ПСИХОЛОГИЧЕСКОМ ИССЛЕДОВАНИИ, ПРОВОДИМОМ ВОЛГОГРАДСКОЙ АКАДЕМИЕЙ ГОСУДАРСТВЕННОЙ СЛУЖБЫ.

ВАШИ ОТВЕТЫ ПОМОГУТ НАМ ОБРИСОВАТЬ ПРЕДСТАВЛЕНИЯ ЖИТЕЛЕЙ ВОЛГОГРАДСКОЙ ОБЛАСТИ ПО СОЦИАЛЬНЫМ, ЭКОНОМИЧЕСКИМ И ПОЛИТИЧЕСКИМ АСПЕКТАМ ЖИЗНИ ОБЩЕСТВА. ВАШЕ УЧАСТИЕ В ОПРОСЕ – ЭТО ВОЗМОЖНОСТЬ ОБРАТИТЬСЯ К ВЛАСТИ, ВЫСКАЗАТЬ ВАШЕ ОТНОШЕНИЕ К ТОМУ, ЧТО СЕГОДНЯ ПРОИСХОДИТ В ОБЛАСТИ И СТРАНЕ.

ПОЛУЧЕННАЯ В ХОДЕ ИССЛЕДОВАНИЯ ИНФОРМАЦИЯ БУДЕТ ИСПОЛЬЗОВАНА В НАУЧНЫХ ЦЕЛЯХ, А ТАКЖЕ ПРЕДСТАВЛЕНА В ОРГАНЫ ВЛАСТИ И УПРАВЛЕНИЯ.

НАШ ОПРОС НОСИТ АНОНИМНЫЙ ХАРАКТЕР, РЕЗУЛЬТАТЫ БУДУТ ОБРАБАТЫВАТЬСЯ НА УРОВНЕ УСРЕДНЕННЫХ ОЦЕНОК С ПОМОЩЬЮ КОМПЬЮТЕРА. ВАШИ ИНДИВИДУАЛЬНЫЕ ОТВЕТЫ И ОЦЕНКИ РАЗГЛАШАТЬСЯ НЕ БУДУТ.

ЕСЛИ В ХОДЕ ПРОВЕДЕНИЯ ВОПРОСА КАКИЕ-ЛИБО ВОПРОСЫ ВОЗНИКНУТ У ВАС, ВЫ МОЖЕТЕ ЗАДАТЬ ИХ ИНТЕРВЬЮЕРУ ИЛИ ОБРАТИТЬСЯ В ИНФОРМАЦИОННО-АНАЛИТИЧЕСКИЙ ЦЕНТР ВАГС

БОЛЬШОЕ СПАСИБО ЗА УЧАСТИЕ!

 

1. На Ваш взгляд, сегодня ситуация в Волгоградской области лучше или хуже, чем ситуация в стране в целом?

1. Намного лучше, чем ситуация в стране в целом

2. Несколько лучше, чем ситуация в стране в целом

 

-215-

 

3. Такая же, как ситуация в стране в целом

4. Несколько хуже, чем ситуация в стране в целом

5. Намного хуже, чем ситуация в стране в целом

88. Затрудняюсь ответить

 

2. Как Вы считаете, в последние год-два Волгоградская область в целом развивается в правильном направлении?

1. В целом в правильном направлении

} → Переходите к вопр. 3, вопр. 4 пропускаете

2. Скорее в правильном направлении

3. Скорее в неправильном направлении

} → Переходите к вопр. 4, вопр. 3 пропускаете

4. В целом в неправильном направлении

88. Затрудняюсь ответить

→ Переходите к вопр. 5, вопр. 3 и 4 пропускаете

 

3. На Ваш взгляд, благодаря кому Волгоградская область в последние год-два развивается в правильном направлении? (Карточка 1. 3-4 варианта ответа в соответствующем столбце таблицы)

 

4. На Ваш взгляд, благодаря кому Волгоградская область в последние год-два развивается в неправильном направлении? (Карточка 1. 3-4 варианта ответа в соответствующем столбце таблицы)

 

БЛАГОДАРЯ…

Вопрос 3

«в правильном направлении»

Вопрос 4

«в неправильном направлении»

Администрации Волгоградской области

1

1

Бизнесменам, предпринимателям

2

2

Государственной Думе

3

3

Губернатору области Н. Максюте

4

4

Коммунистической партии РФ

5

5

Местной (районной, городской) власти

6

6

Областной Думе

7

7

Олигархам

8

8

 

-216-

 

БЛАГОДАРЯ…

Вопрос 3

«в правильном направлении»

Вопрос 4

«в неправильном направлении»

Партии «Единая Россия»

9

9

Правительству РФ

10

10

Президенту РФ В.Путину

11

11

Чиновникам

12

12

Затрудняюсь ответить

88

88

 

5. Какие из следующих утверждений, на Ваш взгляд, наиболее точно характеризуют жизнь в Волгоградской области в последние год-два, какие из оценок в наибольшей степени соответствуют Вашему личному отношению к ситуации в нашей области? (Карточка 2. Необходимо получить один ответ по каждой паре сравнений)

 

1. В последние год-два в Волгоградской области повышается материальное благосостояние простых людей

2. В последние год-два материальное благосостояние простых людей в Волгоградской области не повышается

 

 

1. В последние год-два в Волгоградской области усиливается расслоение общества, деление людей на богатых и бедных

2. В последние год-два в Волгоградской области не усиливается расслоение общества, деление на богатых и бедных

 

 

1. В последние год-два в Волгоградской области растет коррупция

2. В последние год-два коррупция в Волгоградской области сокращается

 

 

1. В последние год-два в Волгоградской области заметен экономический рост в сельском хозяйстве

2. В последние год-два в Волгоградской области экономический рост в сельском хозяйстве не заметен

 

 

1. В последние год-два в Волгоградской области растет преступность

2. В последние год-два преступность в Волгоградской области сокращается

 

 

1. В последние год-два в Волгоградской области растет безработица

2. В последние год-два безработица в Волгоградской области сокращается

 

 

1. В последние год-два в Волгоградской области растет социальная защищенность малоимущих, инвалидов, пенсионеров, ветеранов

2. В последние год-два в Волгоградской области социальная защищенность малоимущих, инвалидов, пенсионеров, ветеранов не растет

 

 

 

-217-

 

 

1. В последние год-два в Волгоградской области заметен рост промышленного производства

2. В последние год-два в Волгоградской области рост промышленного производства не заметен

 

 

1. В последние год-два в Волгоградской области растет доверие к областной власти

2. В последние год-два доверие к областной власти в Волгоградской области падает

 

 

1. В последние год-два в Волгоградской области идет активный дележ власти, борьба за власть различных группировок

2. В последние год-два в Волгоградской области активного дележа власти не заметно

 

 

1. В последние год-два у жителей Волгоградской области есть уверенность в завтрашнем дне

2. В последние год-два у жителей Волгоградской области нет уверенности в завтрашнем дне

 

 

1. В последние год-два в Волгоградской области растут цены на товары, услуги, ЖКХ

2. В последние год-два цены на товары, услуги ЖКХ в Волгоградской области остаются стабильными, не меняются

 

 

1. В последние год-два в Волгоградской области интересы чиновничье-бюрократического аппарата поддерживаются властью

2. В последние год-два в Волгоградской области интересы чиновничье-бюрократического аппарата не поддерживаются властью

 

 

1. В последние год-два в Волгоградской области интересы простых людей поддерживаются властью

2. В последние год-два в Волгоградской области интересы простых людей не поддерживаются властью

 

 

1. В последние год-два у волгоградцев есть поводы вспомнить о славном героическом прошлом области

2. В последние год-два у волгоградцев нет поводов вспомнить о славном героическом прошлом области

 

 

1. В последние год-два образование в Волгоградской области становится более доступным

2. В последние год-два образование в Волгоградской области становится менее доступным

 

 

1. В последние год-два медицинское обслуживание в Волгоградской области становится более доступным

2. В последние год-два медицинское обслуживание в Волгоградской области становится менее доступным

 

 

1. В последние год-два жизнь в Волгоградской области в целом изменяется в лучшую сторону

2. В последние год-два жизнь в Волгоградской области в целом в лучшую сторону не меняется

 

-218-

 

Оцените, пожалуйста, Ваше отношение к волгоградским руководителям, политикам, которых я назову. В какой мере Вы лично им доверяете.

 

6. В какой мере заслуживает доверия Глава Администрации Волгоградской области Н.К.Максюта?

1. Вполне заслуживает                                                     2. Скорее заслуживает, чем не заслуживает

3. Скорее не заслуживает, чем заслуживает              4. Совсем не заслуживает

88. Затрудняюсь ответить

 

7. В какой мере заслуживает доверия Глава Администрации города Волгограда

Е.П.Ищенко?

1. Вполне заслуживает                                                     2. Скорее заслуживает, чем не заслуживает

3. Скорее не заслуживает, чем заслуживает              4. Совсем не заслуживает

88. Затрудняюсь ответить

 

Оцените, пожалуйста, Ваше отношение к областным и местным властям. В какой мере Вы лично им доверяете

 

12. В какой мере заслуживает доверия Администрация Волгоградской области?

1. Вполне заслуживает                                                     2. Скорее заслуживает, чем не заслуживает

3. Скорее не заслуживает, чем заслуживает              4. Совсем не заслуживает

88. Затрудняюсь ответить

 

13. В какой мере заслуживает доверия Волгоградская областная Дума?

1. Вполне заслуживает                                                     2. Скорее заслуживает, чем не заслуживает

3. Скорее не заслуживает, чем заслуживает              4. Совсем не заслуживает

88. Затрудняюсь ответить

 

14. В какой мере заслуживает доверия Администрация Вашего муниципального образования (города, района области)?

1. Вполне заслуживает                                                     2. Скорее заслуживает, чем не заслуживает

3. Скорее не заслуживает, чем заслуживает              4. Совсем не заслуживает

88. Затрудняюсь ответить

 

 

-219-

 

15. В какой мере заслуживает доверия Ваш городской (районный) Совет (Дума)?

1. Вполне заслуживает                                                     2. Скорее заслуживает, чем не заслуживает

3. Скорее не заслуживает, чем заслуживает              4. Совсем не заслуживает

88. Затрудняюсь ответить

 

Оцените, пожалуйста, насколько, с Вашей точки зрения, действия тех или иных социально-политических субъектов (конкретных политиков, политических и социальных институтов) вызывают те или иные последствия в жизни Волгоградской области и волгорадцев. Вероятность этих последствий оцените по шкале от 3 до – 3, где 3 Вы ставите в том случае, если одно прямо влечет другое в максимальной степени, 0 – если связь отсутствует, и – 3, если одно вызывает прямо противоположное последствие другого. Для оценки промежуточной степени используйте баллы 2, 1, – 1, – 2.

 

Теперь оцените, пожалуйста, какие последствия в жизни Волгоградской области и волгорадцев вызывают действия тех или иных политических и административных институтов. Вероятность этих последствий также оцените по шкале от 3 до – 3, где 3 Вы ставите в том случае, если одно прямо влечет другое в максимальной степени, 0 – если связь отсутствует, и – 3, если одно вызывает прямо противоположное последствие другого. Для оценки промежуточной степени используйте баллы 2, 1, – 1, – 2.

 

27. Насколько действия администрации Вашего города (района – для жителей сельских районов) вызывают те или иные последствия в жизни Волгоградской области и волгоградцев?

 

1. Повышение материальное благосостояние простых людей

-3

-2

-1

0

1

2

3

2. Усиление расслоения общества

-3

-2

-1

0

1

2

3

3. Ведет к коррупции

-3

-2

-1

0

1

2

3

4. Обеспечивает экономический рост в сельском хозяйстве

-3

-2

-1

0

1

2

3

5. Способствует росту преступности

-3

-2

-1

0

1

2

3

6. Ведет к росту безработицы

-3

-2

-1

0

1

2

3

 

-220-

 

 

7. Способствует социальной защищенности малоимущих

-3

-2

-1

0

1

2

3

8. Обеспечивает рост промышленного производства

-3

-2

-1

0

1

2

3

9. Укрепляет доверие к областной власти

-3

-2

-1

0

1

2

3

10. Активно участвует в дележе власти

-3

-2

-1

0

1

2

3

11. Укрепляет уверенность в завтрашнем дне

-3

-2

-1

0

1

2

3

12. Способствует росту цен на товары, услуги, квартплату

-3

-2

-1

0

1

2

3

13. Действует в интересах бюрократического аппарата

-3

-2

-1

0

1

2

3

14. Действует в интересах простых людей

-3

-2

-1

0

1

2

3

15. Напоминает о славном героическом прошлом области

-3

-2

-1

0

1

2

3

16. Заботится о доступности образования

-3

-2

-1

0

1

2

3

17. Заботится о доступности медицинского обслуживания

-3

-2

-1

0

1

2

3

18. В целом способствует улучшению жизни в лучшую сторону

-3

-2

-1

0

1

2

3

 

28. Насколько действия Администрации Волгоградской области вызывают те или иные последствия в жизни Волгоградской области и волгоградцев?

1. Повышение материальное благосостояние простых людей

-3

-2

-1

0

1

2

3

2. Усиление расслоения общества

-3

-2

-1

0

1

2

3

3. Ведет к коррупции

-3

-2

-1

0

1

2

3

4. Обеспечивает экономический рост в сельском хозяйстве

-3

-2

-1

0

1

2

3

5. Способствует росту преступности

-3

-2

-1

0

1

2

3

6. Ведет к росту безработицы

-3

-2

-1

0

1

2

3

 

-221-

 

 

7. Способствует социальной защищенности малоимущих

-3

-2

-1

0

1

2

3

8. Обеспечивает рост промышленного производства

-3

-2

-1

0

1

2

3

9. Укрепляет доверие к областной власти

-3

-2

-1

0

1

2

3

10. Активно участвует в дележе власти

-3

-2

-1

0

1

2

3

11. Укрепляет уверенность в завтрашнем дне

-3

-2

-1

0

1

2

3

12. Способствует росту цен на товары, ус

Луги, квартплату

-3

-2

-1

0

1

2

3

13. Действует в интересах бюрократического аппарата

-3

-2

-1

0

1

2

3

14. Действует в интересах простых людей

-3

-2

-1

0

1

2

3

15. Напоминает о славном героическом прошлом области

-3

-2

-1

0

1

2

3

16. Заботится о доступности образования

-3

-2

-1

0

1

2

3

17. Заботится о доступности медицинского обслуживания

-3

-2

-1

0

1

2

3

18. В целом способствует улучшению жизни в лучшую сторону

-3

-2

-1

0

1

2

3

 

29. Насколько действия Волгоградской областной Думы вызывают те или иные последствия в жизни Волгоградской области и волгоградцев?

1. Повышение материальное благосостояние простых людей

-3

-2

-1

0

1

2

3

2. Усиление расслоения общества

-3

-2

-1

0

1

2

3

3. Ведет к коррупции

-3

-2

-1

0

1

2

3

4. Обеспечивает экономический рост в сельском хозяйстве

-3

-2

-1

0

1

2

3

5. Способствует росту преступности

-3

-2

-1

0

1

2

3

6. Ведет к росту безработицы

-3

-2

-1

0

1

2

3

 

-222-

 

 

7. Способствует социальной защищенности малоимущих

-3

-2

-1

0

1

2

3

8. Обеспечивает рост промышленного производства

-3

-2

-1

0

1

2

3

9. Укрепляет доверие к областной власти

-3

-2

-1

0

1

2

3

10. Активно участвует в дележе власти

-3

-2

-1

0

1

2

3

11. Укрепляет уверенность в завтрашнем дне

-3

-2

-1

0

1

2

3

12. Способствует росту цен на товары, услуги, квартплату

-3

-2

-1

0

1

2

3

13. Действует в интересах бюрократического аппарата

-3

-2

-1

0

1

2

3

14. Действует в интересах простых людей

-3

-2

-1

0

1

2

3

15. Напоминает о славном героическом прошлом области

-3

-2

-1

0

1

2

3

16. Заботится о доступности образования

-3

-2

-1

0

1

2

3

17. Заботится о доступности медицинского обслуживания

-3

-2

-1

0

1

2

3

18. В целом способствует улучшению жизни в лучшую сторону

-3

-2

-1

0

1

2

3

 

30. Насколько действия Государственной Думы вызывают те или иные последствия в жизни Волгоградской области и волгоградцев (уточните, что речь идет о последствиях именно для Волгоградской области, а не для всей страны в целом)?

1. Повышение материальное благосостояние простых людей

-3

-2

-1

0

1

2

3

2. Усиление расслоения общества

-3

-2

-1

0

1

2

3

3. Ведет к коррупции

-3

-2

-1

0

1

2

3

4. Обеспечивает экономический рост в сельском хозяйстве

-3

-2

-1

0

1

2

3

5. Способствует росту преступности

-3

-2

-1

0

1

2

3

 

-223-

 

 

6. Ведет к росту безработицы

-3

-2

-1

0

1

2

3

7. Способствует социальной защищенности малоимущих

-3

-2

-1

0

1

2

3

8. Обеспечивает рост промышленного производства

-3

-2

-1

0

1

2

3

9. Укрепляет доверие к областной власти

-3

-2

-1

0

1

2

3

10. Активно участвует в дележе власти

-3

-2

-1

0

1

2

3

11. Укрепляет уверенность в завтрашнем дне

-3

-2

-1

0

1

2

3

12. Способствует росту цен на товары, услуги, квартплату

-3

-2

-1

0

1

2

3

13. Действует в интересах бюрократического аппарата

-3

-2

-1

0

1

2

3

14. Действует в интересах простых людей

-3

-2

-1

0

1

2

3

15. Напоминает о славном героическом прошлом области

-3

-2

-1

0

1

2

3

16. Заботится о доступности образования

-3

-2

-1

0

1

2

3

17. Заботится о доступности медицинского обслуживания

-3

-2

-1

0

1

2

3

18. В целом способствует улучшению жизни в лучшую сторону

-3

-2

-1

0

1

2

3

 

 

 

 

-224-

 

Приложение 4

Процедура формализованного интервью (репрезентативный опрос)

Полевой этап репрезентативного опроса общественного мнения «Имидж Волгоградской области: особенности восприятия и оценки населением ситуации в регионе» проводился в период с 24 по 29 июня 2004 года.  Опрос проводился методом личного формализованного интервью (face-to-face) по месту жительства респондентов. Выборка квотная, репрезентирующая взрослое (в возрасте 18 лет и старше) население региона по значимым характеристикам (пол, возраст, образование, тип места проживания). Общий расчетный объем выборки составил 1000 респондентов, в том числе в областном центре (г. Волгоград и подчиненные ему административно территориальные образования) – 391 респондент, города областного подчинения, города, рабочие поселки (г.Волжский, г.Камышин, г.Фролово, г.Михайловка, г.Урюпинск, г.Суровикино, г.Калач-на-Дону, п.г.т. Городище, п.г.т. Октябрьское, р.п. Иловля, р.п. Светлый Яр, п.г.т. Новониколаевский) – 364 респондента, сельские населенные пункты (с.н.п. Светлоярского, Ольховского, Городищенского, Октябрьского, Урюпинского, Даниловского, Среднеахтубинского, Чернышковского, Клетского, Михайловского  районов) – 245 респондентов.

Максимальная статистическая погрешность выборки при таком  объеме выборочной совокупности составляет 3%.

Характеристики выборочной совокупности представлены в Таблице 1.

 

Таблица 1. Характеристики выборочной

совокупности

Респонденты

Всего опрошено

(человек)

в %

По полу:

Мужчины

452

45,2

Женщины

548

54,8

По возрасту:

18-24 года

129

12,9

25-34 года

173

17,3

 

-225

 

35-44 года

205

20,5

45-54 года

186

18,6

55-64 года

131

13,1

65 лет и старше

176

17,6

По образованию:

Начальное и неполное среднее

103

10,3

Среднее полное

247

24,7

Среднее специальное, среднее техническое

451

45,1

Высшее, незаконченное высшее

199

19,9

 

-226

 

Приложение 5

Частотное распределение ответов респондентов на вопросы формализованного интервью

(в % от числа ответивших)

(фрагмент)

 

1. На Ваш взгляд, сегодня ситуация в Волгоградской области лучше или хуже, чем ситуация в стране в целом?

 Вариант ответа

   Волгоград

Города и районы области

Волгоградская обл.

Намного лучше, чем ситуация в стране в целом

4,6

2,9

3,6

Несколько лучше, чем ситуация в стране в целом

17,5

15,6

16,4

Такая же, как ситуация в стране в целом

35,8

39,8

38,2

Несколько хуже, чем ситуация в стране в целом

16,0

18,9

17,7

Намного хуже, чем ситуация в стране в целом

17,8

13,0

14,9

Затрудняюсь ответить

8,4

9,8

9,2

Всего

100

100

100

 

2. Как Вы считаете, в последние год-два Волгоградская область в целом развивается в правильном направлении?

 Вариант ответа

   Волгоград

Города и районы области

Волгоградская обл.

В целом в правильном направлении

7,9

11,0

9,7

Скорее в правильном направлении

24,4

30,9

28,2

Скорее в неправильном направлении

27,2

21,8

24,0

В целом в неправильном направлении

18,3

15,6

16,7

Затрудняюсь ответить

22,3

20,8

21,4

Всего

100

100

100

 

-227

 

3. На Ваш взгляд, благодаря кому Волгоградская область в последние год-два развивается в правильном направлении? (в % от числа респондентов, выбравших при ответе на вопрос 2 вариант ответа 1 или 2)

 Вариант ответа

   Волгоград

Города и районы области

Волгоградская обл.

Президенту РФ В.Путину

44,9

57,4

53,1

Администрации Волгоградской области

37,8

51,7

46,9

Губернатору области Н. Максюте

28,3

39,3

35,5

Бизнесменам, предпринимателям

28,3

28,5

28,5

Правительству РФ

24,4

29,8

27,9

Местной (районной, городской) власти

23,6

19,0

20,6

Партии «Единая Россия»

24,4

17,8

20,1

Областной Думе

13,4

19,0

17,1

Государственной Думе

17,3

14,0

15,2

Коммунистической партии РФ

11,8

7,9

9,2

Чиновникам

11,0

–

3,8

Олигархам

4,7

2,5

3,3

Затрудняюсь ответить

3,1

5,4

4,6

Всего

273,2

292,1

285,6

 

4. На Ваш взгляд, благодаря кому Волгоградская область в последние год-два развивается в неправильном направлении? (в % от числа респондентов, выбравших при ответе на вопрос 2 вариант ответа 1 или 2)

 Вариант ответа

   Волгоград

Города и районы области

Волгоградская обл.

Администрации Волгоградской области

51,1

33,0

41,3

Губернатору области Н. Максюте

52,9

29,7

40,2

Чиновникам

34,5

34,0

34,2

 

-228

 

 

Местной (районной, городской) власти

26,4

25,4

25,8

Олигархам

14,4

28,7

22,2

Государственной Думе

22,4

17,7

19,8

Правительству РФ

19,0

20,1

19,6

Областной Думе

20,1

15,3

17,5

Бизнесменам, предпринимателям

17,8

16,7

17,2

Коммунистической партии РФ

10,9

7,2

8,9

Президенту РФ В.Путину

5,7

8,1

7,0

Партии «Единая Россия»

8,0

4,3

6,0

Затрудняюсь ответить

4,6

13,9

9,7

Всего

287,9

254,1

269,5

 

Оцените, пожалуйста, Ваше отношение к областным и местным властям.

11. В какой мере заслуживает доверия Администрация Волгоградской области?

 Вариант ответа

   Волгоград

Города и районы области

Волгоградская обл.

Вполне заслуживает

9,6

13,6

12,0

Скорее заслуживает, чем не заслуживает

29,7

34,0

32,2

Скорее не заслуживает, чем заслуживает

24,4

20,6

22,1

Совсем не заслуживает

24,6

14,9

18,8

Затрудняюсь ответить

11,7

17,0

14,8

Всего

100

100

100

12. В какой мере заслуживает доверия Волгоградская областная Дума?

 

   Волгоград

Города и районы области

Волгоградская обл.

Вполне заслуживает

5,6

10,5

8,5

 

-229

 

 

Скорее заслуживает, чем не заслуживает

24,9

31,9

29,1

Скорее не заслуживает, чем заслуживает

24,9

22,3

23,3

Совсем не заслуживает

25,1

15,3

19,2

Затрудняюсь ответить

19,5

20,1

19,9

Всего

100

100

100

13. В какой мере заслуживает доверия Администрация Вашего муниципального образования (города, района)?

 Вариант ответа

   Волгоград

Города и районы области

Волгоградская обл.

Вполне заслуживает

7,9

13,4

11,2

Скорее заслуживает, чем не заслуживает

28,9

36,5

33,5

Скорее не заслуживает, чем заслуживает

22,8

18,7

20,4

Совсем не заслуживает

19,5

19,7

19,7

Затрудняюсь ответить

20,8

11,7

15,4

Всего

100

100

100

14. В какой мере заслуживает доверия Ваш городской (районный) Совет (Дума)?

 Вариант ответа

   Волгоград

Города и районы области

Волгоградская обл.

Вполне заслуживает

4,8

8,7

7,2

Скорее заслуживает, чем не заслуживает

23,4

30,9

27,8

Скорее не заслуживает, чем заслуживает

19,8

19,7

19,8

Совсем не заслуживает

20,3

22,6

21,7

Затрудняюсь ответить

31,7

18,0

23,5

Всего

100

100

100

 

-230

 

15. Какая из политических партий, на Ваш взгляд, сегодня наиболее полно отражает интересы таких людей, как Вы?

 

   Волгоград

Города и районы области

Волгоградская обл.

«Единая Россия»

34,8

32,2

33,3

Коммунистическая партия Российской Федерации (КПРФ)

12,2

17,0

15,0

Либерально-демократическая партия России (ЛДПР)

6,9

7,4

7,2

Партия «Родина»

2,8

4,6

3,9

«Союз правых сил»

3,6

2,4

2,9

Партия «Яблоко»

2,3

2,1

2,1

Аграрная партия России (АПР)

1,0

1,5

1,3

Ни одна из партий не отражает интересы таких людей, как я

24,1

20,9

22,2

Затрудняюсь ответить

12,4

11,8

12,1

Всего

100

100

100

 

17. Теперь поговорим о том, к каким последствиям в жизни области и ее жителей ведут действия тех или иных политических и административных институтов. Внимательно прочитайте Карточку  и выберите 3-4 варианта ответов, которые соответствуют Вашей личной оценке последствий действий того или иного института.

К каким последствиям в жизни Волгоградской области и волгоградцев ведут действия Администрации Волгоградской области?

Вариант ответа

   Волгоград

Города и районы области

Волгоградская обл.

Обеспечивают экономический рост в сельском хозяйстве

31,5

35,0

33,6

Повышают материальное благосостояние простых людей

28,2

32,2

30,6

Усиливают расслоение общества

32,7

29,0

30,5

Ведут к коррупции

30,2

26,6

28,0

 

-231-

 

Способствуют социальной защищенности малоимущих

18,5

30,5

25,7

Способствуют росту цен на товары, услуги, квартплату

25,4

19,4

21,8

Усиливают борьбу за власть

19,8

22,1

21,2

Поддерживают интересы бюрократического аппарата

16,8

19,2

18,2

Обеспечивают рост промышленного производства

16,8

19,0

18,1

Ведут к росту безработицы

17,8

16,5

17,0

Поддерживают интересы простых людей

8,6

16,3

13,2

Укрепляют доверие к областной власти

11,9

13,6

12,9

Способствуют росту преступности

10,4

12,0

11,4

В целом способствуют изменению жизни в лучшую сторону

9,1

12,0

10,8

Напоминают о славном героическом прошлом области

11,4

5,5

7,9

Укрепляют уверенность в завтрашнем дне

5,3

8,1

7,0

Имеют отношение к моим личным делам и жизни моих близких

1,5

6,2

4,3

Делают медицинское обслуживание более доступным

3,3

2,4

2,8

Делают образование более доступным

1,8

3,3

2,7

Всего

301,0

328,8

317,6

К каким последствиям в жизни Волгоградской области и волгоградцев ведут действия Администрации Волгограда?

 Вариант ответа

   Волгоград

Города и районы области

Волгоградская обл.

Способствуют росту цен на товары, услуги, квартплату

40,9

30,2

34,5

 

-232-

 

Ведут к коррупции

24,4

32,6

29,3

Поддерживают интересы бюрократического аппарата

25,4

29,2

27,6

Усиливают расслоение общества

21,1

29,8

26,3

Усиливают борьбу за власть

21,1

29,8

26,3

Обеспечивают рост промышленного производства

23,9

25,6

24,9

Способствуют социальной защищенности малоимущих

22,1

20,1

20,9

Повышают материальное благосостояние простых людей

15,2

18,0

16,9

Ведут к росту безработицы

11,4

16,1

14,2

Напоминают о славном героическом прошлом области

16,8

8,9

12,1

Поддерживают интересы простых людей

12,9

10,8

11,7

Способствуют росту преступности

8,9

12,5

11,1

Обеспечивают экономический рост в сельском хозяйстве

6,6

13,6

10,7

В целом способствуют изменению жизни в лучшую сторону

11,7

9,9

10,6

Укрепляют доверие к областной власти

7,4

10,3

9,1

Укрепляют уверенность в завтрашнем дне

10,2

6,7

8,1

Делают образование более доступным

4,3

5,7

5,1

Делают медицинское обслуживание более доступным

5,1

3,6

4,2

Имеют отношение к моим личным делам и жизни моих близких

3,6

3,8

3,7

Всего

292,6

317,2

307,3

 

-233-

 

К каким последствиям в жизни Волгоградской области и волгоградцев ведут действия Государственной Думы?

 

   Волгоград

Города и районы области

Волгоградская обл.

Поддерживают интересы бюрократического аппарата

29,9

37,7

34,6

Усиливают борьбу за власть

30,5

35,8

33,7

Ведут к коррупции

29,4

34,3

32,3

Усиливают расслоение общества

29,7

32,9

31,6

Способствуют росту цен на товары, услуги, квартплату

24,4

27,8

26,4

Способствуют социальной защищенности малоимущих

18,5

18,4

18,4

Повышают материальное благосостояние простых людей

13,2

17,5

15,8

Ведут к росту безработицы

12,2

17,8

15,6

Обеспечивают экономический рост в сельском хозяйстве

15,0

13,4

14,0

Обеспечивают рост промышленного производства

10,7

13,7

12,5

Способствуют росту преступности

14,7

9,6

11,7

В целом способствуют изменению жизни в лучшую сторону

10,7

11,3

11,1

Поддерживают интересы простых людей

9,9

11,5

10,8

Укрепляют уверенность в завтрашнем дне

6,3

8,1

7,4

Укрепляют доверие к областной власти

5,1

7,0

6,2

Делают медицинское обслуживание более доступным

5,6

4,8

5,1

Делают образование более доступным

3,3

4,8

4,2

 

-234-

 

Напоминают о славном героическом прошлом области

2,5

4,3

3,6

Имеют отношение к моим личным делам и жизни моих близких

0,5

5,5

3,5

Всего

272,1

316,3

298,5

К каким последствиям в жизни Волгоградской области и волгоградцев ведут действия Волгоградской областной Думы?

 

   Волгоград

Города и районы области

Волгоградская обл.

Поддерживают интересы бюрократического аппарата

31,7

31,6

31,6

Ведут к коррупции

28,7

29,7

29,3

Усиливают борьбу за власть

29,7

27,8

28,6

Усиливают расслоение общества

26,1

26,8

26,5

Способствуют росту цен на товары, услуги, квартплату

24,6

24,2

24,4

Способствуют социальной защищенности малоимущих

13,5

24,4

20,0

Обеспечивают экономический рост в сельском хозяйстве

15,7

20,4

18,5

Укрепляют доверие к областной власти

12,9

20,1

17,2

Повышают материальное благосостояние простых людей

11,4

19,7

16,4

Обеспечивают рост промышленного производства

12,2

17,7

15,5

Поддерживают интересы простых людей

13,7

16,3

15,3

Ведут к росту безработицы

12,9

12,3

12,6

В целом способствуют изменению жизни в лучшую сторону

5,8

11,3

9,1

Способствуют росту преступности

7,4

9,6

8,7

 

-235-

 

 

Укрепляют уверенность в завтрашнем дне

5,6

7,7

6,9

Напоминают о славном героическом прошлом области

8,9

4,6

6,3

Делают медицинское обслуживание более доступным

3,8

6,2

5,2

Делают образование более доступным

3,8

5,0

4,5

Имеют отношение к моим личным делам и жизни моих близких

0,8

4,1

2,8

Всего

269,3

319,4

299,2

К каким последствиям в жизни Волгоградской области и волгоградцев ведут действия волгоградского отделения партии «Единая Россия»?

 Вариант ответа

   Волгоград

Города и районы области

Волгоградская обл.

Усиливают борьбу за власть

24,4

34,5

30,4

Повышают материальное благосостояние простых людей

27,7

26,4

26,9

Усиливают расслоение общества

17,6

30,7

25,4

Поддерживают интересы бюрократического аппарата

18,1

29,2

24,7

Ведут к коррупции

13,5

29,5

23,1

Поддерживают интересы простых людей

22,6

23,2

23,0

В целом способствуют изменению жизни в лучшую сторону

23,4

20,4

21,6

Способствуют социальной защищенности малоимущих

20,6

21,1

20,9

Укрепляют уверенность в завтрашнем дне

14,2

16,8

15,8

Обеспечивают рост промышленного производства

18,1

12,9

15,0

 

-236-

 

Способствуют росту цен на товары, услуги, квартплату

8,1

15,4

12,5

Обеспечивают экономический рост в сельском хозяйстве

13,7

11,1

12,2

Способствуют росту преступности

8,4

10,6

9,7

Напоминают о славном героическом прошлом области

7,9

7,4

7,6

Укрепляют доверие к областной власти

6,9

7,4

7,2

Ведут к росту безработицы

6,6

6,9

6,8

Делают медицинское обслуживание более доступным

5,9

3,9

4,7

Делают образование более доступным

4,3

4,6

4,5

Имеют отношение к моим личным делам и жизни моих близких

2,5

3,8

3,3

Всего

264,6

315,8

295,2

К каким последствиям в жизни Волгоградской области и волгоградцев ведут действия волгоградского отделения партии КПРФ?

 

   Волгоград

Города и районы области

Волгоградская обл.

Усиливают борьбу за власть

37,6

34,0

35,5

Усиливают расслоение общества

27,4

36,1

32,6

Поддерживают интересы бюрократического аппарата

32,0

26,8

28,9

Ведут к коррупции

20,6

28,4

25,2

Напоминают о славном героическом прошлом области

20,3

22,2

21,4

Поддерживают интересы простых людей

15,0

24,6

20,7

Способствуют социальной защищенности малоимущих

13,5

19,8

17,2

 

-237-

 

 

Повышают материальное благосостояние простых людей

10,2

16,7

14,0

Обеспечивают экономический рост в сельском хозяйстве

12,2

13,4

12,9

Способствуют росту цен на товары, услуги, квартплату

9,4

13,1

11,6

Ведут к росту безработицы

10,4

11,3

11,0

В целом способствуют изменению жизни в лучшую сторону

6,9

13,6

10,9

Укрепляют доверие к областной власти

8,6

10,8

9,9

Способствуют росту преступности

10,4

8,9

9,5

Делают образование более доступным

5,1

8,9

7,4

Обеспечивают рост промышленного производства

8,4

6,0

7,0

Укрепляют уверенность в завтрашнем дне

4,8

7,4

6,4

Делают медицинское обслуживание более доступным

5,3

7,0

6,4

Имеют отношение к моим личным делам и жизни моих близких

1,3

4,6

3,3

Всего

259,1

313,6

291,6

К каким последствиям в жизни Волгоградской области и волгоградцев ведут действия Правительства Российской Федерации?

 

   Волгоград

Города и районы области

Волгоградская обл.

Повышают материальное благосостояние простых людей

20,6

32,6

27,7

Ведут к коррупции

22,3

28,8

26,2

Поддерживают интересы бюрократического аппарата

24,6

26,1

25,5

 

-238-

 

Усиливают расслоение общества

22,8

25,9

24,7

Способствуют росту цен на товары, услуги, квартплату

18,5

26,2

23,1

Усиливают борьбу за власть

17,5

26,1

22,6

Обеспечивают рост промышленного производства

26,1

18,2

21,4

В целом способствуют изменению жизни в лучшую сторону

18,0

22,1

20,5

Способствуют социальной защищенности малоимущих

18,0

18,9